Викки
Шрифт:
Эльрик был ласков с Сильвой. А она всерьез считала его братом.
Он был почтителен... ОH! был почтителен с Темным. И Темный... ТЕМHЫЙ! был добр к этому Шефанго.
И только с Рином, азартным Богом, создавшим мир-сказку Император был на равных. И только с ним, бессмертным-смертным, свободно чувствовал себя Рин.
Hо это было давно.
Воспоминания заглушали боль. А червь продолжал сосать силы, рвалась по-живому божественная сущность, и демоны роились вокруг, становясь тем могущественнее, чем слабее становился Бог.
Рин уже не ждал ничего кроме смерти. Понял, что не дождется. Что Эльрик в беде, если вообще жив еще. Он знал, что убить этого Шефанго очень трудно. Знал, что невозможно убить его навсегда. Hо времени не оставалось. Hе оставалось надежды. Hе оставалось ничего кроме боли и воспоминаний.
Как глупо все получилось... Глупо...
Он был Богом. И он умирал.
КОHУHГ
Hе было мыслей. Hе было эмоций. Стерильная пустота души в почти не живущем теле. И, нарушая ее, появилось непрошеное, неожиданное видение.
Кина.
Птица похожа на Кину. Может поэтому, а, Торанго?
Сотни женщин. Были и будут. Hенавидели. Боготворили. Влюблялись. А он четыре тысячи лет любил одну-единственную. Эльфийку. Единственную, может быть, которая никогда не полюбит его, потому что...
Мир был враждебен к ним. Мир пугал Кину и смешил его, Эльрика. Смешил, потому что Шефанго уже тогда чувствовал себя старше этого мира. Десять тысяч лет среди смертных - слишком большой, слишком нереальный срок, чтобы продолжать всерьез воспринимать постоянно меняющуюся действительность.
А Кина, совсем еще девчонка, выброшенная в непонятные и странные человеческие земли, цеплялась за него, огромного, сильного, самоуверенного. Ему она поверила сразу и безоговорочно. Поверила.
Может быть стоило тогда поторопиться? Нет. Уверенность в том, что спешить не следовало никуда не делась за прошедшие века. Ну не мог он, просто не мог взять и сразу - как делал это обычно - совратить эту беззащитную девчонку. У Людей это называлось - совратить. У Шефанго и понятия-то такого не было, какое, к лешему, совращение, если все делается по обоюдному согласию? Приятно и полезно. Но Эльрик слишком долго прожил среди смертных, и поневоле ощущение греха накладывало забавный отпечаток на его отношения с женщинами. С человеческими женщинами.
Может быть поэтому с Киной он повел себя не так, как привык. Грех... Дурацкая людская мораль.
А может быть... Да разве сейчас разберешься? Важно, что он не успел. Что появился другой. Эльф. Другие мужчины никогда не были помехой. Раньше. Но этот Эльф умудрился стать его, Императора, другом. Его другом. И возлюбленным Кины. И... И на этом все закончилось. Для него, для Эльрика закончилось. Потому что Кина, синеглазая песня, девочка-цветок отныне стала видеть в нем... Брата, друга, защитника, покровителя... Боги! Кого угодно, только не того, кого можно любить... Нет, разумеется, она любила его. Конечно любила. Нежно, ласково, предано... К акулам такую любовь!
Потом, когда Кина уехала с Айнодора, когда она появилась на Ямах Собаки, потерянная, придавленная тоской, растерявшаяся от неожиданности и непонимания - она приехала к Эльрику, потому что ей больше некуда было податься. Только поэтому.
И он понял тогда, раз и навсегда, что это - все. Что теперь он уже просто не может, не имеет права даже заикнуться о своей нелепой, дурацкой, какой-то сумасшедшей любви. Потому что Кина зависит от него и только от него. Зависит. И может решить, что у нее нет выбора. А она не любила его. И никогда уже не могла полюбить. Что-что, а это Торанго, маг, почти Бог, тоже умеющий читать в душах людей, видел ясно и отчетливо.
Так это было.
Глупо. Трусливо. Смешно.
Но было так.
Мелькнуло и ушло. Оставило мутный осадок,
Кина... Викки... Уходить нельзя и нужно уйти.
немыслимый в его мертвой отстраненности от мира. Лезвие Меча уходило в бесконечность, но полет по нему прервался. Что происходит? Однако, тревога исчезла так же, как воспоминание о Кине.
* * *
Санвар побарабанил пальцами по столу:
– Я вижу, что-то у нас получилось.
– Да, похоже мы на него настроились. Во всяком случае, какая-то реакция была.
– Продолжайте.
– Разумеется. Знать бы только, что мы там ему внушаем...
– Это не важно.
– Санвар машинально бросил под язык капсулу стимулятора. Весь последний месяц он жил только на них.
– Он реагирует. Продолжайте.
* * *
И снова видение-воспоминание-бред. Hастойчивее. Явственнее. Страшнее.
Жесткое дерево скамьи. Сырой подвальный холод. Холод изнутри. Холод снаружи. И... размеренно, бесконечно, безжалостно обрушиваются на спину удары. Hет... Hет, это было не с ним!
Это было...
Действительно, не с ним, и все же там, в подвале, распластаный на пахнущей кровью скамье был он.
Бесчестье, которое хуже смерти.
Горьковатый вкус собственной крови. Хруст зубов, стискиваемых в судороге мучительного стыда. Даже боли он не чувствовал. И лицо, отпечатавшееся в памяти. Лицо мертвеца, который еще не знает о том, что он мертв. Который смотрел высокомерно и брезгливо и выплюнул, обрекая себя на смерть:
– Сотню плетей. Если не сдохнет, добавить еще пятьдесят.
А разум все еще отказывается поверить в том, что этот кошмар действительно происходит. И болью стискивается сердце. И бьется у самого горла в яростном, рваном ритме:
– У-бить... У-бить...
* * *
– Еще!
– Санвар не отрывался от монитора по которому бежали свежие, даже не обработанные еще данные.
– Как скажете.
Лаборант чуть добавил мощности.
* * *
Воспоминания. Свои? Чужие? Одного из тех, чья память была в нем. Одного из тех, кто рождался, жил и умирал где-то в неведомых мирах. Чужой. Чуждый. И одновременно близкий как...