Вейн
Шрифт:
– Трусы! Отсиживаетесь, пока другие воюют!
– Заткнись, щенок! – по-бабьи взвизгнул мужчина. – Эти другие улепетывали, только пятки сверкали!
– А Старая крепость? А партизаны?
– Где они, твои партизаны? Вон командирского сынка и того выручить не могут. Нас подавно…
Грузовик качнуло на повороте, Юрка лязгнул зубами.
– Говорят, в лагерь отправляют, под Петухово. На торфоразработку, – тоскливо сказала женщина. – Голодно там. Люди мрут, как мухи.
– Вы бы, дамочка, лучше документики приготовили, чем панику разводить.
– Не знаете, там обыскивают? А? Кто слышал?
Юрка машинально провел по бокам: пустые карманы. Чужие штаны, футболка…
И бирка с фамилией Натадинеля!
Дернул за цепочку. Снять, бросить под ноги. Темно, тесно – не заметят. Даже если найдут, не докажут, что его.
Толчок. Замолчал мотор. Приехали.
Ждать пришлось долго. Из машины вытаскивали по одному и заводили в комендатуру. Брезент накалился на солнце. Кому-то у кабины, там, куда совсем не проникал свежий воздух, стало дурно. Запахло рвотой.
– Следующий! – Полицай откинул полог. – Давай, парень!
Ноги затекли, и Юрка неуклюже спустился. Дулом автомата его подтолкнули к двери.
В коридоре слышался металлический стрекот пишущей машинки. Прямо на полу грузно сидела женщина, прижав к груди узелок.
– Сюда!
В душном кабинете работали двое зейденцев, и к каждому была приставлена барышня с пишущей машинкой. Один был занят, допрашивал пожилого мужчину. Тот отвечал с готовностью, и барышня резко ударяла по клавишам. Юрку пихнули к другому. Офицер раздраженно оттянул ворот рубахи, подул себе на грудь и спросил:
– Документ? Фамери?
Барышня подняла на Юрку водянистые глаза с густо накрашенными ресницами. Ее руки замерли, готовые при первом же звуке броситься на клавиатуру.
– У меня нет документов.
– Фамери?
Фамилия? Юрка перемялся, посмотрел в залитое солнцем окно. Интересно, Грин ждет его в интернате или мечется по улицам?
Офицер вытер платочком вспотевшую шею и поторопил, коверкая слова:
– Отвейчать! Быйстро!
Пальцы непослушные, точно на морозе. Юрка разжал кулак и протянул на ладони бирку.
– Моя фамилия Натадинель.
Лязгнула машинка, напечатав одну букву, и замолчала.
…Поспать ему, конечно, не дали. Закончился день, прошел вечер, и наступила ночь. Горела лампа, свет бил по глазам.
– Я сам пришел в город, – в который раз повторял Юрка. – Просто хотел посмотреть, кого собираются повесить вместо меня.
Связанные руки, вывернутые за спинку стула, давно занемели. Футболка прилипла к спине, главное было – не шевелиться.
Пару часов назад приводили Талку и какую-то женщину. Не успел испугаться, как девочка мотнула головой:
– Я же говорила: не знаю! Может, он, может, и нет.
Женщина смотрела на Юрку со страхом.
Потом была девица, завитая, как пудель. Она недоуменно разглядывала мальчишку, но тоже ничего конкретного не сказала. После нее в кабинете долго воняло приторными духами.
На краю стола графин с водой. Сверкал под лампой, заключенной в блестящий раструб. Когда ее направили Юрке в лицо, он по-дурацки хихикнул: ну как в кино!.. А теперь запеклись губы. Пот стекал из-под волос и разъедал ссадину на щеке. Ничего, осталось продержаться половину суток. А там: дорога на площадь, узел – и все. Умники, ломали головы, как опередить охрану. Элементарно! Нужно, чтобы в грузовике был вейн, а Егора – выпустили.
Каждый вопрос звучал дважды. Сначала непонятно; голос у зейденца сухой и шершавый, точно крупнозернистая шкурка. Потом в переводе, тускло и невыразительно.
– Когда ты вышел из Лучевска?
– Неделю-две назад. Или больше, не считал.
На пальце у офицера раскачивалась бирка, изредка задевая стол. Юрка морщился от резкого звука.
– В Лучевске что делал?
– Искал мать. Десять раз уже говорил.
– Врешь. Ты – связной.
Юрка опустил воспаленные веки, и его тут же ударили по затылку.
– Ага, связной… Приперся, как идиот, на площадь.
Лицо горело. Дергался уголок глаза.
– Назови адреса, где проживают семьи комсостава.
– Я не знаю.
Тот, что стоял позади, ухватил за связанные руки и дернул вверх. Юрка вскрикнул от боли.
– Правда, не знаю! Мы только весной приехали! Какое мне дело до комсостава? Мне что с ними, в пристенок играть? Я с интернатскими водился!
Зейденец, откинувшись на спинку кресла, брезгливо выпятил губу. Брякнул об стол биркой с фамилией Натадинеля.
Только половину суток – и все закончится.
С шорохом развернулась карта.
– Покажи, как ты шел из Лучевска.
Юрка моргнул. Рисунок расплывался перед глазами.
– Не знаю. С попутчиками. Они шли, и я шел. По дороге.
– Покажи!
Ухватили за шею и ткнули в карту, как нашкодившего кота.
– У меня тройка по географии! – заорал Юрка и обмер. Вот фишка, если тут другие отметки!
Из разбитого носа падали красные капли.
В кабинет кто-то входил, выходил. Разговаривали. Офицер показывал бирку, ее разглядывали с интересом. С тем же интересом смотрели на Юрку. Больше ничего не спрашивали – уже хорошо. Еще бы выключили эту чертову лампу!
Опять стукнула дверь. Голоса.
– Знаешь его?
Юрка обернулся. После яркого света с трудом разглядел… Егор! Черт возьми! Почему его не отпустили?!
– Знаешь?
– Нет.
– А ты?
Егор покачал головой. Он казался очень спокойным.
– Смотри, ты же хотел, – через переводчицу велел офицер Юрке. – Это его собираются повесить вместо тебя.
Снова звякнула о стол бирка. Натадинель вздрогнул.
Ой, блин! Этот дурак же сейчас признается! Никогда еще не приходилось соображать с такой скоростью. Юрка крикнул, пустив «петуха»: