Весна
Шрифт:
Я очень люблю слушать рассказы Веры Матвеевны о ее детстве. В особенности, о том, как она училась. Она не родилась слепой — у нее только было очень слабое зрение: она была, как она теперь называет, «подслеповатая». И зрение это явственно ухудшалось. Может быть, если бы ее показали врачу, она и не ослепла бы, кто знает? Но… врач! Он так же не мог появиться в халупе ее родителей над Днепром, как не могла прийти туда в гости, например, звезда с неба.
Сколько она себя помнит, Вера Матвеевна знала, что она скоро ослепнет. И она изо всех сил торопилась учиться.
— Я всегда знала: скоро мне — в темноту. Значит, надо набрать всякого хорошего, чтобы оно со мной осталось навсегда.
В школу я, конечно, попасть не могла, но все-таки мне очень повезло: знакомая учительница увидела, как я хочу учиться, как стараюсь осилить грамоту… Дай бог ей здоровья, той золотой женщине, — она со мной весь гимназический курс прошла! Когда меня при округе экзаменовали — за все семь классов сразу! — я уже мало что видела, но все сдала наизусть…
Так рассказывает мне Вера Матвеевна, пока мы ходим по квартирам тех, кого надо пригласить на наш «вечер».
— А о чем доклад? — спрашивают почти все.
— О деле Дрейфуса, — отвечает Вера Матвеевна.
— Придем! Обязательно придем! Поблагодари, Сашенька, маму, что позвала нас… А кто докладчик?
— Один журналист. Недавно из Парижа приехал…
Нам дают деньги охотно и, как говорит Вера Матвеевна, «очень прилично». И мы уходим дальше.
— Ты не думай, — поучает меня Вера Матвеевна на улице, — не воображай, будто все люди так болеют за Дрейфуса и дрожат-ненавидят его врагов. Мы ведь ходим только по знакомым. А приди мы, например, к генералу Дроздову или к жандармскому ротмистру Ланскому, нас бы прогнали да еще собак на нас спустили. А может, и арестовали бы. Вот как, доню моя!
Когда жена доктора Вилеишиса, поблагодарив за пршлашение, дает Вере Матвеевне целых три рубля, Вера Матвеевна сияет и, выйдя со мной на улицу, говорит мне:
— Видишь, как честные люди хотят узнать правду? Видишь?
Я и сама все с большим интересом жду доклада Александра Степановича. Ведь я о деле Дрейфуса знаю очень мало, почти ничего…
Наше с Верой Матвеевной хождение едва не оканчивается бедой. Хотя я, как наказывала мне мама, осторожно веду Веру Матвеевну под руку, но она все время рвется вперед, как норовистый конь. Сходя с одной очень крутой лестницы, Вера Матвеевна оступается и падает. К счастью, падает невысоко: с двухтрех ступенек. Несколько секунд, пока она лежит неподвижно, с закрытыми глазами и сжав челюсти от боли, я стою над ней в полном отчаянии. Какая-то женщина, спускавшаяся по лестнице вслед за нами, помогает мне приподнять Веру Матвеевну и посадить ее на ступеньку лестницы. Эта же добрая душа приносит из своей квартиры тазик с холодной водой и чистые тряпочки.
У Веры Матвеевны рассечен лоб: падая, она, видимо, ушиблась о край верхней ступеньки лестницы. Ласково приговаривая попольски, незнакомая женщина терпеливо и внимательно прикладывает к разбитому месту холодные компрессы.
— Это ты сопишь, Сашенька? — спрашивает вдруг Вера Матвеевна.
— Я… — отвечаю я, давясь слезами.
— Пожалуйста, не плачь. Очень прошу тебя! О чем плакать?
Слепой упал. Что тут особенного? Я очень часто падаю.
— Это я виновата, — казнюсь я. — Недоглядела…
— Не говори глупостей! Ты все время держала меня под руку. И ведь ничего не случилось особенного: ну, я разбила лоб, подумаешь!
— Ох… — вздыхает женщина, прикладывая к ранке свежую тряпочку. — Ваше счастье, пани, что вы слепая: вы не видели, как вы упали и как вы лежали! Я подумала, что вы убились насмерть. Ваше счастье, что вы слепая…
— Ну конечно, я счастливая, — через силу улыбается Вера Матвеевна. — Но все-таки, пани, я хоть и не видела, как упала, но кости мои это почувствовали…
Мы помогаем Вере Матвеевне встать.
— Ступайте, пани, ступайте до дому и ложитесь в постель! — прощается с ней наша случайная знакомая.
Мы выходим на улицу.
— Сейчас я позову извозчика и отвезу вас домой, — соображаю я. — Или, хотите, поедем к нам?
— Никуда я не поеду. Мы пойдем с тобой в аптеку, там мне заклеют лоб пластырем, и мы пойдем по остальным адресам нашего списка.
— Там всего два адреса осталось. Успеем завтра утром…
— Нет, после аптеки обойдем всех, кто остался. Непременно сегодня!
В аптеке Вере Матвеевне смазали ранку йодом, заклеили пластырем и сказали:
— Ваше счастье — только ссадина. Чуть пониже — и остались бы вы без глаза!
На это Вера Матвеевна сказала беззаботно:
— А на кой он мне, тот глаз? Он же все равно не видит…
Уже выйдя со мной из аптеки на улицу, она говорит:
— Обрати внимание: сколько людей сегодня сказало мне, что я счастливая!
Мы обошли все оставшиеся адреса. Их оказалось не два, а четыре.
Я не соврала, когда сказала «два», — последние адреса были написаны на обороте списка.
Когда мы наконец возвращаемся домой — уже в сумерки, — Вера Матвеевна ступает тяжело, с утомлением. Теперь она все время шепчет про себя:
— Луку зеленого на рубль. Чтоб на всех. Еще — редиски.
Непременно. Мясо. Белых булок…
Я слушаю ее шепот и леденею от ужаса. Неужели Вера Матвеевна сошла с ума?
Она чувствует мой страх — она же все видит, словно зрячая! — и успокаивает меня:
— Не обращай на меня внимания. Когда я хочу запомнить что-нибудь крепко-крепко, я несколько раз говорю это себе шепотом. Это у меня все равно как если б я занесла в записную книжку.
На нашей лестнице мы встречаем спускающегося Матвея. Он был у нас и уже уходит.
— Ну? — спрашивает у него Вера Матвеевна. — Как?
— Чудно! — отвечает Матвей. — Семьдесят пять рублей!
А у вас как?
Вера Матвеевна расцветает:
— И у нас восемьдесят! Живем, сыну?
— И как еще живем, Вера Матвеевна!
— Только, Матвей, имей в виду: рублей десять — двенадцать надо отдать на тюремный Красный Крест. В Антокольской тюрьме сейчас много политических сидит! И есть как раз возможность сделать передачи… Луку надо, сам знаешь. Теперь уже есть зеленый. Редиску или редьку. Котлет нажарим. Булок белых, французских…