Чтение онлайн

— Виталий! — предостерегающе произнес Рогожин. — Perferetobdura!

Терпи и крепись! Звучна и многозначна латынь! Обдура! Обдури, значит, самого себя!

— Вон их тут сколько, — сказал Невейзер, взял что попроще — перцовку, нашел стаканы, налил себе и Рогожину. Тот не отказался, молвив:

— Но после этого — спать!

И, выпив, завалился спать в одной из маленьких комнат. Таких комнат на первом этаже было несколько, кроме зала и еще каких-то кладовок и пристроек.

«А что на втором этаже? — подумал Невейзер. — Неужели, как положено по правилам цивилизации: спальни с ванными и сортирами?» (Одна ванная и один туалет были на первом этаже.)

Он поднялся по деревянной лестнице. На втором этаже был узкий коридор, две двери в две комнаты. Одна оказалась пустой, она напоминала гостиничный номер. Ванной и туалета не было, да и умывальника тоже. Вторую комнату Невейзер открыл, как и первую, не постучавшись, в нем почему-то велика была уверенность, что и там никого нет. При виде этой комнаты в памяти возникло слово «светелка», а кроме этого, ничего не успело возникнуть: он увидел Катю.

Хоть и светлой была светелка, но Катя сидела лицом к нему, свет же падал сзади, и Невейзер сперва не очень хорошо разглядел ее, он только одно понял: сбылось самое главное, что было во сне, — эта Катя, точь-в-точь его Катя, бывшая жена, в восемнадцатилетнем возрасте.

— Здравствуйте, — сказала Катя. — Что вас так удивило? Я похожа на вашу жену?

— Откуда вы знаете?

— А мне многие говорили. Кто ни приедет, в первую очередь: ах, как вы похожи на мою жену в молодости! Даже обидно: неужели у меня такая стандартная внешность?

— Наоборот! Вы похожи, но это не главное. Кстати, моя фамилия Невейзер. Виталий. Федорович, — добавил Невейзер, не желая молодиться и выглядеть смешным. — Я приехал вашу свадьбу снимать, но дело не в этом. Мне ночью странный сон приснился. Я должен вам его рассказать.

— Вам тоже часто снятся сны?

— Нет, не очень. Пожалуй, даже редко. А таких вообще не было.

И Невейзер в подробностях рассказал Кате свой сон.

— Что ж, — сказала Катя. — Похоже на правду.

— Какую правду? О чем вы говорите? И что за джигит на коне, объясните, есть у вас тут джигит какой-нибудь?

— Джигита нет. Разве только у жениха моего отец — конюх.

— Вот!

— Это ничего не значит. А смерть... Смерть мне давно еще бабушка Шульц предсказала.

— Какая бабушка Шульц? Кто? Чего? — забормотал Невейзер совсем бессвязно, хотя хмель улетучился начисто, он никогда не чувствовал себя таким трезвым, даже когда бывал совсем трезв, ведь, кроме алкогольного хмеля, как известно, есть другие виды опьянения: мыслью, речью, взглядом, действием, бегом, звуками, — перечислять можно долго, ясно одно: никто никогда не бывает полностью трезв, и Невейзер, будучи трезвее, чем когда-либо, все же был трезв лишь относительно.

Катя объяснила. В Золотой Долине есть потомки немцев Поволжья. И вот одна семья снялась и уехала в Германию, при этой семье жила теткою детей и сестрою главы семьи, Михаила Андреевича Шульца, Екатерина Андреевна Шульц, она уехать не захотела. Работала в полеводческой бригаде, пока были силы, потом вахтершей в Доме культуры, а вечерами для желающих, избегая одиночества, раскидывала на картах всякие пустяки. Будущего в точности не предсказывала, а так: трефовый король недоброе таит, пиковая дама козни строит, зато от червонного валета будет лестное предложение.

Однажды, несмотря на покровительство властей, в Золотую Долину нагрянула ревизия и обнаружила в совхозной кассе недостачу в полтора миллиона рублей. Директор за голову схватился. Стали сводить документы и перерасчитывать расчеты, недостача вышла меньше, всего триста тысяч рублей, директор поуспокоился, решено уже было наложить на главбуха Гумбольдта (опять-таки из поволжских немцев) штраф в 1,5 должностного оклада, а ревизионную комиссию как следует угостить.

Но тут участковый милиционер Яшмов, имевший сердце на Гумбольдта, потому что Гумбольдт всегда брал первое место на шахматных соревнованиях, а Яшмов всегда — только второе, пригласил из города своего кореша-следователя и повел кореша к бабушке Шульц. Кореш пугал ее дачей ложных показаний и сокрытием, недоносительством и соучастием, а много ли надо старой женщине, неоднократно пуганной за свою жизнь? Нагадала и сказала одно только слово: погреб.

Яшмов и кореш тут же — в погреб Гумбольдта и там при свидетелях вырыли семь трехлитровых банок, закатанных крышками, где оказалось ровнехонько полтора миллиона, деньги по тем временам сумасшедшие, на которые даже и не сообразишь, что можно сделать. Сам Гумбольдт не мог толково объяснить, как он собирался распорядиться деньгами, говорил только, что у него была мечта иметь миллион, а когда заимел, захотел иметь три миллиона. Зачем? — спрашивали его. Гумбольдт молчал, опустив голову.

И его посадили.

Жители села узнали, что бабушка Шульц навела на Гумбольдта следствие, и рассердились на нее. Ведь в конце концов, рассуждали они, человек никого не убил, не ограбил и даже денег не потратил, жил честно, скромно, гостеприимно, а средств совхозу и еще бы дали, как давали раньше, поскольку образцово-показательный, — за что погубила человека?

Стали бабушку Шульц пугать. Сперва пацаны ночами баловались, привязывая к окну на нитке гвоздик и постукивая. Потом молодежь сарайчик у нее сожгла. Потом кто-то поджег и сам дом. Конечно, в этом во всем сама бабушка виновата, люди в Золотой Долине добрые, и надо очень сильно их обидеть, чтобы довести до таких действий.

Бабушка Шульц смотрела на пожар молча и без слез, все имущество она, предвидев пожар, загодя вынесла с помощью Антоши Прохарченко, которому простили это за недалекость ума, и с помощью Антона же переправила свой скарб через Ельдигчу, ниже по течению, и стала там жить одна. В это трудно поверить, но она за одно лето сама, своими только старческими руками срубила себе избушку, сложила настоящую печь и вот живет так уже шесть лет, не появляясь на этой стороне, а бывших односельчан, приближающихся к дому ради любопытства, встречает высунутый из окна ствол ружья. Может, это и не ружье, а обрезок трубы, но проверять никто не стал.

Катя навещает старушку, которая ее любит. Любить-то любит, но однажды нагадала страшное. Смерть в день свадьбы. Сказав при этом, правда, что если постараться, то любой беды можно избежать.

— А как постараться? — спросил Невейзер.

— Как? — задумчиво спросила Катя. — Да я и не спрашивала. А вы что же, верите в такие вещи? В пророческие сны, в гадания?

— Раньше не верил, теперь верю.

— И я во все верю. Но в равной степени — ни во что. — И усмехнулась: — Вы не думайте, я не сумасшедшая, хотя у нас довольно много странных людей. Просто развита не по летам, скажем, так, умна не по-женски, хотя, нет, именно по-женски: цепко, гибко, почти изощренно, но не всегда логично и почти всегда стереотипно, отражая что-то прочитанное, услышанное и так далее. Женщины реже создают что-то новое в сфере мысли, это нужно признать.