Чтение онлайн

Гарни Моррисон из Денвера без устали твердил о ежедневных отчетах экспертов по наблюдению за присяжными. Они считали, что этот состав жюри пока не пришел к нужному заключению. По миссисипским законам, чтобы вердикт считался действительным, необходимо единое мнение девяти из двенадцати присяжных. Моррисон не сомневался, что на девять голосов они пока не могут рассчитывать. Pop не слишком доверял выводам консультантов о том, что означает ерзание на стуле Лорин Дьюк, почему трет усталые глаза Джерри Фернандес и отчего старина Херман крутил головой, когда доктор такой-то читал свою лекцию. Честно говоря, Рору надоели эти эксперты-наблюдатели, а особенно надоело платить им уйму денег. Их помощь, в сущности, нужна была лишь на этапе отбора присяжных. А теперь они бессмысленно шныряют повсюду во время суда, из кожи вон лезут, чтобы составить свой ежедневный отчет и указать адвокатам, как им действовать. Pop понимал все, что происходит с присяжными, гораздо лучше любого консультанта.

Арнольд Ливайн из Майами был немногословен, но все прекрасно знали его мнение. Ему как-то довелось участвовать в процессе против “Дженерал моторс”, который длился одиннадцать месяцев, — шесть недель для него все равно что ничего.

Даже если бы мнения разделились поровну, монетку здесь подбрасывать не стали бы. Задолго до начала суда все согласились, что это процесс Уэндела Рора. Он проходит в его родном городе, в его родном суде, перед лицом его судьи и в присутствии его присяжных. Демократизм адвокатского совета обвинения имел границы — у Рора было право вето, и его слово оставалось непререкаемым.

Pop принял окончательное решение поздно вечером в воскресенье, при этом самолюбие многих пострадало, но не было побеждено. Слишком много было поставлено на карту, чтобы ссориться из-за второстепенных вещей.

В списке дел, назначенных на утро понедельника, у судьи Харкина значилась встреча с Николасом. Он хотел поговорить с ним о пожаре и о его душевном состоянии. Они беседовали с глазу на глаз в кабинете судьи. Николас заверил Харкина, что он в полном порядке и что в мотеле у него достаточно белья и одежды, которую можно отдавать в стирку по мере необходимости Он всего-навсего студент, никаких ценных вещей у него и не было, если не считать замечательного компьютера и кое-какого видеооборудования, которое он установил в целях обеспечения собственной безопасности. Разумеется, оно, как и все прочее, застраховано не было.

С темой пожара они покончили быстро, и, воспользовавшись тем, что они были одни, Харкин спросил:

— А как настроение у остальных наших друзей?

Такая непротокольная беседа с членом жюри законом не запрещалась, но, разумеется, официальной процедурой суда и не предусматривалась. Считалось, что лучше все разговоры с присяжными вести в присутствии адвокатов и под протокол. Но Харкин хотел поболтать всего несколько минут, чтобы узнать кое-какие сплетни. Этому парню он мог доверять.

— Все замечательно, — заверил его Николас.

— Ничего необычного?

— Насколько мне известно, нет.

— А о процессе вы разговариваете?

— Нет. Надо сказать, что, собираясь вместе, мы стараемся не касаться этой темы.

— Отлично. Никаких ссор?

— Пока нет.

— Еда хорошая?

— Прекрасная.

— Личных визитов всем хватает?

— Думаю, что да. Я не слышал, чтобы кто-нибудь жаловался.

Харкину очень хотелось бы, чтобы между присяжными происходили мелкие склоки. Не потому, что это имело какое-то значение для суда, а потому, что у него была страсть к грязным подробностям.

— Хорошо. Дайте мне знать, если возникнут проблемы. И давайте сохраним наш контакт в секрете.

— Ну конечно, — согласился Николас.

Они обменялись рукопожатиями, и Николас ушел.

Харкин тепло приветствовал присяжных и объявил начало четвертой недели их работы. Все, кажется, хотели поскорее приступить к делу, чтобы как можно раньше сбросить с себя это бремя.

Встал Pop и вызвал своего следующего свидетеля — Лиона Робилио, которого ввели в зал заседаний через боковую дверь. Шаркая ногами, он прошел перед судейским столом и с помощью охранника уселся на свидетельское место. Робилио был стар и бледен, одет в темный костюм и белую рубашку без галстука. В горле у него зияло отверстие, прикрытое тонкой бинтовой повязкой и закамуфлированное льняным шейным платком. Чтобы произнести клятву, он приставил к горлу тоненький, как карандаш, микрофон. Речь его была монотонной, лишенной каких бы то ни было модуляций — типичная речь человека, перенесшего операцию на гортани по поводу раковой опухоли.

Но слова звучали разборчиво. Мистер Робилио прижимал микрофон к горлу, и звучание его голоса раздавалось по всему залу. Вот так ему приходится теперь говорить, черт возьми, чтобы его понимали.

Pop быстро перешел к делу. Мистеру Робилио было шестьдесят четыре года, восемь лет назад он перенес операцию, ему удалили опухоль из гортани, он выжил, но лишился речевого аппарата и вынужден был научиться говорить через пищевод. Он был заядлым курильщиком почти сорок лет, и это едва не доконало его. Теперь, в дополнение к последствиям онкологической операции, он страдает сердечным заболеванием и эмфиземой. И все из-за сигарет.

Присутствующие быстро приспособились к его роботоподобному, усиленному микрофоном голосу и полностью обратились в слух. Робилио сообщил, что в течение двух десятилетий занимался лоббированием интересов табачной промышленности. Он бросил работу, когда у него обнаружили рак, и он понял, что даже теперь не может бросить курить. Он физически и психологически оказался непреодолимо зависим от никотина. В течение двух лет уже после того, как ему удалили гортань и химиотерапия оказала свое пагубное действие на его организм, он продолжал курить. Бросил лишь после сердечного приступа, который едва не отправил его на тот свет.

При таком очевидно плохом состоянии здоровья он продолжал работать в Вашингтоне, но уже по другую сторону баррикад. Теперь у него была репутация яростного борца против курения. Его даже называли “партизаном”.

В прежней жизни Робилио служил в Объединенном совете табачных предприятий, “который был не чем иным, как лоббирующей организацией, существующей целиком и полностью на средства табачной промышленности, — с презрением объяснял он. — В нашу задачу входило консультировать табачные предприятия по вопросам текущего законодательства и пытаться направлять их деятельность. У нас был очень солидный бюджет и практически неограниченные возможности устраивать шикарные банкеты для влиятельных политиков. Мы играли по-крупному и обучали других защитников табачного бизнеса всем тонкостям политического кулачного боя”.

Являясь сотрудником этого совета, Робилио имел доступ ко всем исследованиям, касающимся воздействия сигарет и деятельности табачной индустрии. В сущности, это было одной из задач совета — злонамеренное использование результатов подобных исследований, проектов и экспериментов. Да, Робилио тоже видел гнусную докладную, о которой рассказывал Криглер, видел неоднократно, хотя у него и нет копии. В совете всем было прекрасно известно, что табачные компании поддерживают высокий уровень содержания никотина в сигаретах, чтобы усилить эффект привыкания.