Чтение онлайн

Вопрос застает меня врасплох, и я не нахожусь что ответить. Она, к сожалению, права.

– Так не принято, особенно между женщинами, но я сразу признаюсь, что телепатией не владею, и вообще она еще научно не доказана как явление, поэтому спрошу прямо, что вас смущает?

Немножко оправившись от неожиданности, говорю, что ничего.

Регина хмурится и качает головой:

– Татьяна Ивановна, прошу вас… Я очень дорожу нашей дружбой, и с одной стороны, очень не хотелось бы ее терять, а с другой – я могла немного одичать за годы одиночества, да и смолоду не очень легко находила общий язык с людьми. Если как-то вас обидела, поверьте, это произошло невольно.

– Боже мой, конечно, нет!

– Но я определенно чувствую какой-то холодок, фальшь! Скажите, в чем дело, и я постараюсь это исправить.

– Все в порядке, Регина Владимировна.

– Если бы так… Не считайте меня истеричкой, просто я считаю, что откровенный и честный разговор всегда лучше умолчания. Может быть, вам показалось, будто я вас использую?

– Каким, простите, образом?

– Специально приблизила вас к себе, чтобы вы ухаживали за моей собакой, когда я буду в командировках?

– Господи, что за чушь! – я смеюсь во весь рот, кажется, первый раз после Пашиной смерти.

– Вот именно. Я задумалась о собаке уже после того, как мы начали дружить.

– И это была отличная идея!

– Так что, Татьяна Ивановна? Мне, ей-богу, не хотелось бы пристально наблюдать за вами, строить догадки исходя из ваших интонаций, жестов и случайных оговорок, выработать логичную гипотезу, поверить в нее, смертельно обидеться на вас, а потом выяснить, что дело было абсолютно в другом! Давайте поговорим, прошу вас. Обещаю, я не обижусь, какой бы ни оказалась причина.

Пожимаю плечами:

– Если бы это еще было так просто, Регина Владимировна… Я самой себе-то затрудняюсь внятно объяснить, а вам и подавно.

– А вы попробуйте.

– Ну хорошо. Дело в Корниенко. Сразу скажу, – поспешно начинаю я, заметив, что Регина уже набирает воздух в легкие, – к вам у меня ни малейших претензий нет. Вы делаете все, что только от вас зависит, и единственное, в чем бедняге повезло, – это что он попал к вам, а не к другому доктору. Выписать его нельзя, диагноз снять невозможно, потому что стоит ему оказаться на воле, как на него тут же сфабрикуют уголовное дело, и он заедет обратно в психушку, только уже через суд и в тюремного типа. Все это я понимаю, но мне больно смотреть, как здоровый парень чахнет из-за произвола властей.

– Да, это очень плохо, но поверьте…

– Я верю, Регина Владимировна, верю! – кажется, я кричу, поэтому поспешно отпиваю глоток чая и делаю глубокий вдох. – Вы стараетесь облегчить его участь как только можете, и вообще с моей стороны было бы крайне непорядочно вас упрекать, ведь рискуете вы, а не я. С меня какой спрос, я терапевт, всю жизнь на периферии, да еще с перерывом стажа, откуда взяться диагностическому мастерству. Моей подписи нигде стоять не будет, так что, сидя в теплом безопасном укрытии, нельзя посылать Александра Матросова на дот. Нет, ни судить вас, ни презирать, я ни малейшего права не имею.

– Но в глубине души судите и презираете? – холодно усмехается Регина Владимировна.

– Нет, нет, конечно, нет! Вот ни на столечко, честно!

– Если я его сейчас выпущу, я и ему не помогу, и сама все потеряю.

– Я понимаю это прекрасно.

– Тогда в чем дело?

Пожимаю плечами:

– Как бы вам объяснить? На уровне мозга я все прекрасно понимаю, но в глубине души сосет какой-то червячок… чувствую себя не подругой, а какой-то подельницей, что ли… Ну вот если бы мы с вами случайно убили человека и закопали его труп, то, как думаете, легко бы нам было дальше дружить? Так вот мирно попивать чаек, зная, что из-за нас кто-то гниет в земле?

Регина Владимировна молча закуривает, втягивая дым сквозь плотно сжатые губы. Мне кажется, сейчас она скажет «пошла вон, чистоплюйка», но начальница, затянувшись и нервно стряхнув пепел, только пристально смотрит на меня. Я еще раз хочу промямлить, что ни в чем ее не виню и вообще, кто я такая, чтобы ее судить, но все это ясно между нами и так.

– Да, дела, – произносит она, переводя взгляд на длинный, как белая ленточка, сигаретный дымок, – мы так привыкли к этому «есть мнение», «наверху убеждены», «партийный долг», «указание свыше»…

– Последнее, кажется, из области религии, – говорю я.

Регина Владимировна задумывается:

– Свыше все-таки знак, а указание сверху. Будто они реально существуют, являются материальными объектами, это «мнение», и «верх», и какой-то особый партийный долг. А между тем ничего этого в природе нет. Есть только люди на своих рабочих местах, которые должны выполнять свои обязанности исходя из должностных инструкций и профессиональной подготовки. Но когда мы все вместе ведем себя так, будто «мнение» и «верх» существуют, то они выныривают из небытия по-настоящему и обретают плоть и кровь, превращаясь в чудовище, растущее на наших страхах и пожирающее все хорошее, что в нас есть. Как его убить, как остановить, когда оно давно сделалось частью каждого из нас?

Я вспоминаю свою любимую пьесу Шварца «Дракон».

– Думаете, меня не мучает совесть, Татьяна Ивановна? – Регина Владимировна тушит сигарету сильным мужским жестом. – Но когда к тебе приходят люди в одинаковых костюмах с одинаковыми серыми глазами…

– Вы всегда можете на меня рассчитывать, – перебиваю я ее исповедь, – все в порядке, главное, что мы с вами не притворяемся, что между нами все безоблачно, это я еще по своему семейному опыту поняла.

Регина Владимировна подливает мне еще чайку.

– Простите, что приставила вам нож к горлу, требуя откровенности.

– Не знаю, как вам, а мне стало намного легче, – говорю я. И не лгу.

* * *

Родители с Верой ушли в театр (разумеется, после смерти близкого человека еще не подобает развлекаться, но билеты достались практически чудом, и, в конце концов, это не комедия, а серьезная пьеса), и Люда осталась дома одна. Редкая передышка, несколько часов можно спокойно перемещаться в квартире, не уворачиваясь от испепеляющих взглядов.