Варвар
Шрифт:
Внезапно Крим вскрикнул и отпрянул от экрана.
– Что такое? – быстро спросил Вирный.
– Да нет, ничего…
На экране был наставник Джифф. Значит, и он тоже… Ну конечно, он же с Кеш-Улли. Его тогда еще увели назвавшиеся патрульными пираты… Не то чтобы Криму было его жалко, уж кто-кто, а Джифф-то, наверняка, получил по заслугам – преподаватель Священной Истории, он, как выразился недавно Александр, был в Интернате одним из тех рупоров, через которые ложь с Кеш-Шлим распространялась по Империи. К тому же, наставник был уже стар, конец его и так был не за горами… И все же, глядя на это так хорошо знакомое ему лицо, словно с того света смотревшее теперь на него с экрана, Крим на мгновение вполне ощутил себя его убийцей.
Впоследствии Шторр еще не раз вздрагивал, встречая фотографии своих знакомых – воспитанников-кешлян, господина Юлла, рассказывавшего дамам страшную историю о пиратах, легкомысленных собеседников господина Юлла, метрдотеля из ресторана и, наконец, юного Ктобба Иф черб кеш ан Зуффа, подарившего ему империал. Они все, все хладнокровно, безжалостно убиты! Этот ужас было просто невозможно до конца осмыслить.
Однако той, что он искал – искал в страстном, отчаянном желании не найти – среди них не было. Случай ли, мать ли некешлянка, старые ли интернатские документы спасли девушку – это сейчас не имело никакого значения. Она была жива!
– Ну что, убедился? – раздался сзади голос Александра.
О чем это он? Ах да, он же обвинил его во лжи, и помощник капитана специально привел его сюда, чтобы доказать свою правоту… Какая ерунда! Силли жива! Жива!
– Убедился? – вновь повторил Александр.
– Да, да… – Крим все никак не мог понять, чего же ждет от него землянин. Силли жива! Жива!
Ах, да…
– Извини, Александр, – тихо проговорил Шторр.
– Мы подлетаем к базе, – повторил помощник капитана. – Твой выбор, Крим Шторр.
Итак, время, отпущенное ему на размышление, истекло. На базу «Викинга» – последний оплот Терры и тот плацдарм, откуда, быть может, начнется ее Возрождение – на базу «Викинга» он ступит либо землянином – не только по крови, но и по духу – либо не ступит вовсе. Но что это значит для него? Согласиться со всем, что творят эти люди? Стать соучастником их преступлений? Возможно ли?
Но что иначе? Смерть? Или вечный плен? Ради чего? Ради Империи? Чушь, Империя не стоит того. Тогда ради чего же? Быть может, ради спокойной совести…
– Итак, с кем ты, Крим Шторр? – голос Александра звучал настойчиво. – С нами или с Империей? С Террой или с Кеш-Шлим? Твой выбор.
Выбор? Нет, прав был Олаф – сержант Олаф Меда: выбора у него нет. Терра – его родина. Да, земляне жестоки, но разве не Империя сделала их такими? Разве не совершила Империя преступление, стократ ужаснее пиратства? И разве не усугубляет она его ежечасно, распространяя лживые россказни о диких варварах? Пусть он не приемлет методов борьбы, избранных землянами, но встать из-за этого против Терры? После того, что он узнал здесь, на «Викинге»?! Нет, невозможно. А вопрос поставлен только так: либо – за, либо – против, и не Александром – самой жизнью. И такой вопрос не оставляет выбора.
– Итак, я жду твоего ответа, Крим Шторр. Кеш-Шлим или Терра?
– Терра! – выдохнул землянин.
13
«Викинг» совершил посадку точно в назначенное время. Из каюты второго помощника капитана – сам Александр нес вахту в рубке управления – Крим мог наблюдать за происходящим на огромном, в полстены, рабочем экране. У каждого из офицеров крейсера был такой – чтобы в любое время быть в курсе обстановки, и перед уходом Вирный показал Шторру, как им пользоваться, не покидая амортизационного кресла.
На экране все выглядело так, как если бы сам Крим находился в рубке. Зрелище было, без преувеличения, захватывающее. Сперва ничто не нарушало усыпанной бисером далеких звезд черной глубины пространства. Затем в правом верхнем углу экрана появилось что-то серое и бесформенное. Оно медленно наползало на «Викинг», словно поглощая по пути фонарики звезд, и вот уже можно разглядеть на его фоне кое-какие детали: скалы, кратеры, ущелья. Без сомнения, крейсер приближался к средних размеров астероиду.
Внезапно на его поверхности сверкнул огонек – словно какая-то отчаянная звездочка прожгла заслонившую ее серую массу и теперь радостно подмигивала землянам: «Вот она – я!». Рядом с ней тут же зажглась другая, затем третья, образовав правильный треугольник: с астероида подавали «Викингу» сигнал.
Крейсер плавно пошел на снижение. Острые горные пики, плотно обступившие три смелые звездочки, потянулись было к кораблю, но, не достав, отпрянули, разошлись в отчаянии в стороны, освободив ровную, почти круглую площадку. К ней-то и устремился «Викинг». Ему оставались считанные метры до поверхности – так, по крайней мере, казалось на экране – как вдруг площадка внизу дрогнула и чуть заметно, вроде бы даже как-то нехотя, стала оседать. Еще несколько секунд, и под днищем крейсера не было уже ничего, кроме зияющей черной пустоты.
Почти не сбавляя хода, «Викинг» нырнул в открывшееся отверстие. Зажглись бортовые прожекторы, их лучи заплясали по гладким стенам шахты – если бы не они, в сгустившейся тьме невозможно было бы разглядеть и собственных стабилизаторов. Осторожно, словно опасаясь поцарапать обшивку, крейсер продолжал спуск.
И вот свершилось. Едва заметный толчок – и движение прекратилось. «Викинг» сел.
– Экипажу подготовиться к передаче вахты наземной службе, – раздался из динамика голос капитана Вебера. – Открыть люки, подключиться к питанию базы. Добро пожаловать домой!
Крим выключил экран и поднялся из амортизационного кресла. Вот он и дома. Да, теперь это его дом, и пора к этому привыкать. Он сам сделал этот выбор.
Отворилась дверь, и в каюту вошел Александр.
– Конечная станция! – весело бросил он с порога. – Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны!
Помощник капитана был в приподнятом настроении. Он широко улыбался, кажется, даже что-то напевал себе под нос, словом, являл собой прекрасный пример человека, вернувшегося домой из дальних странствий. Стало быть, и ему, Криму, полагается чувствовать нечто вроде этого. Но почему так яростно колотится в груди сердце – от радости долгожданного возвращения? Почему похолодели руки? Почему, наконец, стоит он, вцепившись мертвой хваткой в подлокотник кресла, и боится – именно боится – сделать хоть шаг к выходу – шаг к дому?