Чтение онлайн

Я спрятался за лошадью и твердо встал на земле, а красные внизу и в скачке. Прицеливаюсь. Делаю первый выстрел, и передовой противник валится в снег. Целюсь во второго, но тот резко поворачивает своего буланого жеребчика и, нахлестывая его нагайкой, мчится в сторону. Мог бы и его свалить, но лишний грех на душу брать не стал. Тогда я еще не до конца понимал, что каждый враг, которого ты пожалел, еще один ствол, который будет смотреть в твою грудь в будущем.

Третий казак с красной полосой на папахе увидел, что один из его товарищей убит, а второй удирает. После чего он сначала остановился, а затем последовал за беглецом, развернул коня и помчался назад по своим следам. Меня это устраивало и, поручив Мишке обыскать убитого мной всадника и поймать его лошадь, я запрыгнул в седло. После чего направился к саням, которые уносились к нашей станице, и вскоре мне удалось их догнать.

Возница, плотного телосложения парень с округлым простодушным лицом, наконец-то сообразивший, что погони за ним больше нет, остановился. А затем, выскочив на снег, он стал обтирать своего почти загнанного каурку соломой. Ну а, увидев меня, парень добродушно улыбнулся, взмахнул рукой и громко сказал:

– Благодарю, господин подъесаул.

– А ты меня разве знаешь?
– удивился я.

– Видел вас в станице.

Я посмотрел в сани, и обнаружил второго человека. На соломе, обессилев и потеряв сознание, зажав в руке «наган», лежал бледный тридцатилетний мужчина. Одет он был просто и без изыска, но по виду не иначе как из дворян. Брюнет, красивое лицо с правильными чертами лица, а во всем облике, несмотря на бессознательное состояние, была некая холеность. Не часто таких людей в наших краях встретишь. Таким более пристало в Санкт-Петербурге, ныне Петрограде, по паркетам дворцовым ходить, а потому запоминаются подобные типажи быстро.

– Кто это?
– кивнув на человека, спросил я Мыколу.
– И почему за вами погоня?

– Вчера к нам постучался, сказал, что офицер с Дона. Ездил с товарищами в Екатеринодар, а на обратном пути в хуторе Романовском их красногвардейцы переняли. Друзей его насмерть прикладами забили, а он смог вырваться, и сутки в нашу сторону по степи мчал. Вроде бы не врал, и коня его мертвого за околицей нашли. Еще он сказал, что за ним может быть погоня, и попросил его не выдавать. Батя подумал и решил, что у нас неспокойно. Поэтому велел раненого с утра к вам в Терновскую отвезти. Только Кривушу переехали, а тут и красные появилась. Так что если бы не вы, постреляли бы нас.

Тут не поспоришь, убили бы парня и его пассажира и все дела. Однако разговоры разговаривать некогда и надо к станице уходить, а то мало ли, вдруг эти трое не одни и есть еще преследователи.

К нам подскакал Мишка. В поводу у брата трофейный конь, а на нем тело убитого и притороченный к седлу карабин. Мы направились в Терновскую, и вскоре были дома. Брат со своим знакомцем Мыколой поехали на подворье к Авдею, а мы с отцом присели возле пришедшего в сознание офицера, которого уложили на широкую лавку возле печи.

– Где я?
– полушепотом выдохнул раненый.

– В безопасности, - ему ответил отец.
– Тебя догнать пытались, но Бог не допустил твоей гибели.

– Помню. Гнались. Стреляли. А потом я сознание потерял.

– Кто ты?

– Штабс-капитан Артемьев. По поручению генералов Алексеева и Каледина в сопровождении трех казаков ездил в Екатеринодар к атаману Филимонову и членам Кубанской Рады. Везу в Новочеркасск важное письмо. Оно в сапоге спрятано.

Сказав это, Артемьев вновь впал в забытье, а мы отошли в сторону, присели за стол и батя окликнул мать:

– Мария, где документы из сапога, что на раненом был?

– Здесь, - перед нами на стол опустился запятнанный кровью продолговатый холщовый пакет.

– Надо же, - удивился батя, - как он его только в сапог впихал?

– Что делать будем?
– мать кивнула на Артемьева.
– Фельдшера звать или самим его выхаживать?

– А что с ним?

– Бедро навылет, и крови много потерял.

– Зови фельдшера, он человек свой, лишнего болтать не станет.

Мать, накинув платок и тулупчик, выскочила на улицу, а ей на смену в горницу ввалился дядька Авдей. Он подошел к лавке, посмотрел на Артемьева и хмыкнул. А затем дядька присел рядом с нами и кивнул на пакет:

– Что это?

– Документ, кажись секретный. На всех станциях телеграф под контролем большевиков, и правительства теперь только через курьеров общаются.

– Посмотрим?

– А давай.

Вспороли холстину, под ней еще одна, а там письмо. Честно говоря, думал, что в этом документе что-то действительно важное и судьбоносное. Ведь за него уже четыре человека погибли, а один в тяжелом состоянии. Однако я ошибался. В бумаге только жалобы нашего правительства на тяжелое положение в крае и ссылка на то, что именно сейчас Кубань не может помочь Дону, на который наступают большевики. В общем-то, это чистейшая правда и ничего секретного в этом документе не было. А подписались под ним трое, Председатель Кубанской Рады Рябовол Н.С. атаман ККВ Филимонов А.П. и Глава Правительства Кубанской Рады Быч Л.Л.

– Как поступим?
– дядька посмотрел сначала отца, а затем на меня.

– Письмо все равно необходимо отвезти, - сказал я.
– Его ждут и, может быть, на что-то надеются.

– А с офицером как быть?

Авдею ответил батя:

– Пусть у нас остается. Сюда красногвардейцы не сунутся. На своей земле мы пока еще посильней, чем они.

– Так и поступим, - согласился Авдей, - офицер останется у вас, а письмо повезут мой старший Яков и твой Костя.

Старики решили. Значит, мне пора собираться в путь-дорогу, и я не медлил. По арматному списку в поход каждый казак обязан взять: три пары белья, двое шаровар, одну пару сапог, ноговицы с чувяками, бешмет ватный, бешмет стеганый, две черкески, две папахи, башлык, бурку и однобортную овчинную шубу. Все это добро следовало упаковать в тороки и кавказские ковровые сумки, а после приготовить к погрузке на своего коня. Но и это не все, поскольку согласно все того же арматного списка, есть еще полный комплект подков на все четыре конские ноги, сетка для сена и прикол для одиночной привязки лошади. Это имущество, а помимо того продовольствие, шашка, винтовка, патронташ и двести пятьдесят патронов. Впрочем, список списком, однако еду я не в дальние края, а на Дон. Поэтому половину одежды оставил дома, прикол и подковы так же, а вот патронов и харчей набрал побольше.

Спустя час я был готов выезжать, но дело к вечеру и мы с Яковом, старшим сыном Авдея, решили повременить с отъездом до утра. Я вернулся в дом, повечерял, переговорил с отцом и взял у него адреса его знакомых в Новочеркасске. Затем собрался идти спать, но меня окликнул немного оклемавшийся и пришедший в себя Артемьев, которого перенесли в комнату погибшего брата Ивана. И подсев к нему, я спросил:

– Как чувствуешь себя, штабс-капитан?

– Вполне терпимо. Слабость большая, но ничего не отморозил пока от красных по степи уходил. Так что надо только отлежаться.

– Ты что-то хотел?

– Да, - он передал мне клочок бумаги.
– Это адрес Ростовский. Там у меня жена и ребенок. Навести их, и скажи, что я жив и здоров, выполняю важное поручение и приехать пока не могу.

– Сделаю, - бумажка прячется за пазуху, а я, подметив, что офицер чувствует себя относительно неплохо, спросил его: - Ты сам-то откуда?

– Из Москвы.

– А в наши края как попал?

– Бежал. В юнкерском училище преподавателем был, а как смута началась, на Дон и ушел. Чувствовал, что беда рядом, а теперь казнюсь. Всех воспитанников моих на штыки подняли, а я живой. Не хотел в братоубийственную войну ввязываться, и все же не смог в стороне отстояться. Теперь у Алексеева в порученцах состою.