Варежки
Шрифт:
Дома он зажег свечи, поставил на стол бутылку вина, конфеты. Заставил ее выпить рюмку, чего прежде не позволял ни разу. Потом усадил к себе на колени и начал целовать, едва касаясь губами кожи. Светка затихла. Ромкины руки скользили по ее телу, что-то расстегивая, от чего-то освобождая. Очень скоро она оказалась совсем раздета, но ей не было стыдно.
Светка и раньше почти не стеснялась его. Она относилась к нему… как к домашнему животному, что ли. Она знала, что хороша для него в любом виде. С раздутой от флюса щекой. С ободранными, раскрашенными зеленкой коленками. Покрытая волдырями, когда болела ветрянкой. В коротеньком выгоревшем платьице. В пальтишке на вате с кургузыми рукавами.
И совсем без одежды.
Он отнес ее в постель, придвинул поближе свечи, долго и ненасытно разглядывал, потом снова гладил, ласкал, целовал от пяток до макушки.
Он хорошо подготовился к этому прощальному вечеру. Должно быть. внимательно изучил не одно руководство по сексу, которые ходили в то время по рукам.
Светка дала ему полную волю. У нее просто не было сил оттолкнуть Ромку, когда он делал что-то на ее взгляд непозволительное. Пусть будет все, как он хочет. Как считает нужным. Она все равно в этих вещах ничего не понимает.
Но когда она, вся вдруг задрожав, обхватила его руками, коленями. прижала к себе, что-то шепча, он резко отстранился, крепко сжал ее ладони и сказал:
— Не надейся, Светка. Я тебя не трону. Целенькая останешься.
— Дурак! — вспыхнула она. — Идиот!
— Не скажи! — хитровато ухмыльнулся он. — Не такой уж я идиот, как ты думаешь. Зато, когда вернусь. сразу узнаю, чем ты тут без меня занималась!
Вот какой он нелепый человек, этот Ромка.
— Ну и что ты сделаешь, когда узнаешь? — с раздражением спросила Светка.
— Тогда увидишь, — туманно пообещал он.
Да ничего он ей не сделает! Трепло несчастное. С собой что-нибудь сделает, в это можно поверить. Полгорода поубивает с горя… А Светку даже пальцем не тронет.
— Дождись меня, Светик, ладно? Дождись, моя маленькая, — с тоской в голосе произнес он.
А потом ушел в ванную. И полчаса там стонал и скрежетал зубами. Дурак.
Светка лежала совсем разбитая, с ноющей болью во всем теле. Не могла даже встать и одеться.
И вдруг появляется Ромкина мамаша.
— Что тут происходит? — завопила она с порога. — Разлеглась! Бесстыжая!
Ромка выскочил из ванной с цементно-серым лицом.
— Уходи! Уходи сейчас же, — весь трясясь, заорал он.
— Рома… Рома… — испуганно забормотала мать, пятясь к дверям. — Рома, успокойся…
— Если ты… кому-нибудь… хоть слово… про Светку, — надвигался на нее Ромка. — Ты меня знаешь, мать! Я что-нибудь с собой сделаю…
— Ну что ты, Рома! Сыночек… — шептала она побелевшими губами. — Да я… Да разве я не понимаю? Дело молодое…
— Смотри! — хрипло сказал он, выставляя ее за дверь.
— Ой, Ромочка, Ромочка… — рыдала Светка, торопливо одеваясь. — Что мы наделали! Мне так стыдно, Ромочка…
— Ничего не бойся! — твердо сказал Ромка, обнимая ее. — Слышишь, Светка? Нечего тебе бояться! Ты моя. Пусть только попробуют… Я любому глотку заткну!
На следующий день его провожали. Собрались все — друзья и просто знакомые. Соседи. Учителя.
Светка, выплакавшаяся до самого донышка, висела на нем и ей было абсолютно безразлично, что о ней подумают. А он без конца целовал ее и все шептал на ухо, чтобы она без него… ни с кем… ни-ни!..
Глупый, глупый Ромка… Неужели он не понимал, что у Светки не было никаких шансов изменить ему? Ни один здравомыслящий мужчина, в возрастном диапазоне от шестнадцати до шестидесяти лет, не осмеливался приблизиться к ней даже на расстояние вытянутой руки.
“Тебе не о чем беспокоиться, Ромка, — грустно думала Светка. — Я непременно дождусь тебя. Куда я денусь?..”
И ушел он в армию.
А через полгода вернулся. В закрытом гробу.
На его похоронах Светка выла, как безутешная вдова. Ползала на коленках по земле, молотила кулаками по металлической крышке гроба. кричала: “Рома! Ромочка! Вернись ко мне!..” Ее оттаскивали, она вырывалась, снова кидалась на гроб, билась об него, скребла глухие, гладкие стенки, ломая ногти…
Народу было много. Все рыдали.
После поминок они остались вдвоем с Ромкиной матерью. И та, плача, говорила Светке:
— Ты мне, как дочь родная. Кроме тебя, никого у меня нет…
И всю ночь рассказывала ей про сына. Какой он упрямый был в детстве. Но добрый. И как трудно было растить его без отца.
А потом снова повторяла, не вытирая ползущих по щекам слез:
— Никого у меня больше не осталось на свете, кроме тебя, девочка. Только ты одна можешь понять и разделить мое горе…
Забегая вперед, надо заметить, что именно стараниями Ромкиной матери жизнь для Светки в этом городе вскоре стала невыносимой. Обнаружив, что Светка не намерена весь остаток дней своих оплакивать Ромку, тетя Галя принялась поливать ее грязью и позорить на каждом углу. Из-за нее Светке и пришлось потом уехать. Навсегда.
Но первое время они души не чаяли друг в друге.
Тетя Галя очень сожалела, что у Светки не осталось ребеночка от Ромки. Тогда ей было бы ради кого жить.
“Ну почему ты не родила от него?” — упрекала она Светку. А та и не знала, что ответить. Как она могла родить?
Но время шло, и Светка стала забегать к тете Гале все реже и реже. У нее началась другая жизнь.
Нет, не сразу, конечно. Почти полгода она никуда не ходила и ни с кем не встречалась, хотя все знакомые наперебой убеждали ее, что так нельзя. что нужно встряхнуться, развеяться, забыться. Что какая она дура, что молодость проходит и что никому не будет легче, если она заживо похоронит себя в восемнадцать лет. И соседки и подружки так говорили. А от желающих познакомиться с ней просто отбою не было.