Ванечка
Шрифт:
– Чем заклеить?
– Не знаю, – продолжая стирать и утирая пот со лба, сказала Надя. – Поищи сама.
Зина, болтая, стала рыться в ящиках кухонного шкафа:
– Представляешь, шестьсот человек отсеяли! Шестьсот! Нас осталось сто тридцать! Сто тридцать на пятнадцать мест – это сколько? Девять на место…
Тут Зинка вдруг сняла с себя платье, Надя от изумления даже стирать перестала:
– Ты чё делаешь? Сдурела?
– Ну жарко – не могу! – объяснила Зина. – Тридцать градусов!
В квартире, как и во всей Москве, было действительно ужасно жарко, но Надя показала на Ванечку, который уселся на полу и уставился на Зину.
– Тут ребенок!
– Ну он же ребенок! Чё ему? – ответила Зина и обратилась к Ване: – Ты чё смотришь, пацан? Давно голых сисек не видел? Давай катай свой паровоз! Ту-ту, Ваня! Ту-ту!
Ваня послушно покатил свою игрушку.
А Зина, роясь в ящике с молотком, плоскогубцами и другим инструментом, вдруг сказала:
– Ой, Надь, я соску нашла! Вань, держи свою соску!
Ваня обрадованно схватил соску и хотел сунуть в рот, но Надя выхватила ее, сказала Зине:
– Идиотка! – И Ване: – Подожди, Ваня, я вымою, грязь нельзя в рот!
Ваня стал реветь.
– Ага! – сказала Зина. – А ползать по полу и совать пальцы в рот – можно? Да замолчи ты, Иван!
Надя отдала Ване чистую соску, и тот счастливо замолк. А Надя опустила бретельки своего сарафана, сказала, колеблясь:
– Может, и мне раздеться? Ужас как жарко…
– При мужчинах?! Даже не думай! – мстительно сказала Зина. – Мы вообще к экзаменам будем готовиться? Я для чего пришла? Нам нужно этюд репетировать, иди сюда! – И, решительно подхватив Ваню, отнесла его в гостиную, поставила в манеж. – Стой и смотри! Ты такого в жизни не видел!
Порывшись в своей сумке, Зинка вытащила аудиокассету, вставила в «Акаи», что стоял на тумбочке рядом с телевизором, и включила. Квартира огласилась громкозвучной «Ламбадой». Зинка с ходу врубилась в ритм и на пару с Надей стала исполнять музыкальный номер-этюд а-ля финал фильма «Чикаго», где две враждующие героини исполняют дуэтом искрометный финальный танец и песню. При этом в качестве реквизита Зинка использовала все, что попадалось под руку, – Ванины игрушки, подушки с дивана, одежду Игнатьевых из шкафа…
Ваня, глядя на них, счастливо смеялся и пританцовывал в манеже.
А Зинка, войдя в раж, влезла на подоконник.
– Зин! Сдурела? Ты голая! – крикнула ей Надя.
Но Зина, танцуя и выпендриваясь, заявила:
– Я не голая. Я обнаженная звезда экрана! – И, стоя на подоконнике лицом к улице, даже руки раскинула: – Смотрите все! Сибирская звезда экрана Зинаида Шурко!
Именно в этот миг внизу остановилась милицейская машина, майор Никуленко посмотрел вверх и изумленно застыл, а вместе с ним вышли из машины и застыли в изумлении еще две дамы – крупная, как Нина Русланова, инспекторша Службы опеки и тощая, очкастая медсестра-практикантка с дерматиновым чемоданчиком в руке.
– Эт-то еще что? – сказал майор, глядя на позирующую Зинку.
А Зинка, стоя на подоконнике, испугалась:
– Ой, блин! Милиция! – и спрыгнула на пол.
– Да это мой знакомый! – сказала Надя, глянув в окно. – Очень хороший дядька, денег мне дал.
– Он чё? К тебе идет?
Зинка наспех оделась, обе торопливо собрали разбросанные повсюду вещи. Надя подхватила на руки Ванечку, но тут же и отстранила его от себя.
– Фу! Ваня, ты же обкакался! Боже мой…
На вытянутых руках Надя унесла Ваню в ванную, включила там воду.
В дверь позвонили, Зинка крикнула:
– Открыто!
Вошел майор, за ним инспекторша Службы опеки и практикантка.
– Так! Уже притон тут устроили! – сказал Зинке майор. – Кто такая? Проститутка?
– Да вы что! – испугалась Зина. – Это я случайно, я окно заклеивала.
– Голая? Паспорт!
– Да я не тут живу, я в общежитии, во ВГИКе.
– Вот там и танцуй! А тут чтоб твоего духу не было! Где ребенок?
Зина метнулась к ванной:
– Надь!..
Надя на вытянутых руках вынесла из ванной голого и мокрого Ванечку с соской во рту.
– Зин, памперс и полотенце! Быстро! – сказала она и, увидев Никуленко и прочих: – Ой, здрасте! Извините!
Майор взял у нее Ванечку, передал инспекторше. Та уложила голого ребенка на стол и, открыв дерматиновый чемоданчик, достала из него весы, сантиметр, складную линейку, стетоскоп. Затем стала профессионально обмерять и слушать мальчика, бесцеремонно вертя его на столе и диктуя медсестре-практикантке:
– Пишите. Рост… Вес… Дыхание чистое… Объем грудной клетки…
Ванечка, лежа перед ней на спине, с любопытством рассматривал ее.
Медсестра, сев за стол, записывала, заполняя какую-то форму.
– А вы кто? – пришла в себя Надя.
– Не мешайте! – сказала инспектор, открыла у Ванечки рот, пощупала пальцем десны и продиктовала: – Верхних зубов нет, а внизу четыре растут и три на выходе. – Затем пощупала у Ванечки мошонку и оттянула пипиську. – Так, теперь тут. Яички сформированы, обрезание не произведено…
Ваня, опомнившись, принялся реветь.
Но инспектор не обратила на это внимания, спросила:
– Ребенок крещеный?
Надя схватила Ванечку со стола:
– Я его не отдам!
– Никто и не забирает, – сказала инспектор. – Мы взяли его на учет. По закону, если в течение месяца не найдутся родственники, имеющие право на опеку, ребенок пойдет в детдом. А в какой, мы определим, исходя из его здоровья. Он здоров? Прививки сделаны? Где его медицинская карта? Вы ему кем приходитесь?
– В том-то и дело – никем! – вставил майор. – Я вообще не знаю, как на нее можно оставлять…
– Есть законы, товарищ майор. Вы их знаете, – сухо сказала инспектор и в упор посмотрела майору в глаза, между ними явно происходила какая-то скрытая борьба или противостояние. – И как бы на меня сверху ни давили…