Чтение онлайн

Он помолчал и, угрюмо уставившись в землю, добавил:

– Ладно, провались он, этот Мельбурн. Как ты сказал - чем на жизнь зарабатываешь?

– Я пока еще ничего не говорил.

– Ладно уж! Короче - чем промышляешь?

– Получаю иной раз фунт-другой за статьи в газетах.

Старик улыбнулся:

– Значит, ты здоров врать.

– Не сказал бы.

– Еще бы ты сам признался. Могу предсказать тебе судьбу. Интересуешься?

– Нет.

– Нет так нет, - безропотно согласился старик.
– Да, простачки теперь все реже попадаются. Образование - вот что нас губит. Спроси хоть у Альберта, он у нас тоже с придурью.
– И старик кивнул головой в сторону парня у костра.

– Спорить не стану, умом не вышел, - добродушно подтвердил Альберт. Все его внимание было явно сосредоточено на содержимом котелка.

Три дня я прожил бок о бок с этими людьми. Я узнал, что старший носит кличку "Цыган".

– Это потому, что он всю жизнь бродяжит, - пояснил Альберт.

Альберт был сыном Цыгана. Ему было, вероятно, за двадцать, но на вид я дал бы ему не больше восемнадцати. Волосы у него были рыжеватые, а глаза ярко-голубые, они смотрели на все спокойно, с сочувственным любопытством. Глаза Альберта смеялись, даже когда его веснушчатое лицо оставалось серьезным. Смеялся он охотно, но беззвучно, запрокинув голову и прикрыв глаза.

На меня этот беззвучный смех производил странное впечатление. Казалось, он говорит вовсе не о радости, а о скрытой иронии.

Тем не менее Альберт был счастлив. Отец и сын относились друг к другу с ласковой терпимостью, хотя постоянно переругивались. Споры и перебранки вносили разнообразие и оживление в их жизнь, которая без этого могла бы стать пресной и монотонной, и давали возможность оттачивать довольно-таки соленое чувство юмора.

Настойчивое утверждение Цыгана, что Альберт не в своем уме, основывалось на полном отсутствии честолюбия у этого юноши. Он отказывался даже зазывать посетителей в палатку или учиться предсказывать судьбу. Его вполне устраивало ставить и разбирать палатку, готовить еду и возиться с машиной.

Альберту нравилось наблюдать людей и рассуждать о жизни. Он любил смотреть на луну, на звезды и мог часами изучать обыкновенный муравейник. А иногда он высказывал какую-нибудь нелепицу и смотрел, как я на это реагирую.

Однажды он спросил меня:

– По-твоему, ты чем живешь - умом?

– То есть как это?

– Есть у тебя душа - ты как считаешь?

Цыган сидел поблизости, штопая яркую хламиду, в которой он предсказывал судьбу. Услышав слова Альберта, он поднял голову:

– Ну, в тебе-то души не больше, чем вот в том чертовом булыжнике.

– Мой старик боится духов, - доверительно сказал Альберт, - он ни за что не хотел бы встретиться с духом лицом к лицу.

– Пошел ты к черту, - громко сказал Цыган,

– Я вот о чем, - продолжал Альберт.
– Ведь когда человек умирает, душа вылетает из него как дым. Вот так, понимаешь.
– Он помахал рукой, изображая полет мотылька.

– Я в это не верю, - сказал я.

– Откуда же тогда произошел человек?

– Когда-то давно землю населяли первобытные существа, - стал объяснять я.
– Жили они в пещерах и были покрыты волосами. Изображения таких существ найдены на стенах пещер на севере Испании. Они охотились, убивали животных и питались ими. Вот из них-то мы постепенно и развились.

– Слыхал я это - насчет происхождения от обезьяны, да только я этому не верю, - возразил Альберт.
– Опять же - Адам и Ева. Ведь их-то ты не можешь сбросить со счета?

– Конечно, могу, - отвечал я.
– Это просто такая аллегория.

– Такая - что?
– Аллегория.

– Наплевать мне на все мудреные слова. Как ни называй Адама и Еву, все ж таки человек произошел от них.

– Да не было их вовсе, - стоял я на своем.

– Хорошо. Допустим - не было. А для чего мы, например, живем?

– Это зависит от нас самих. К примеру, я должен решить, для чего я живу, - чтобы отнять у тебя твои часы или чтобы отдать тебе свои.

– Валяй дальше, - воскликнул он, улыбаясь.
– Что же ты решил?

– Не торопись. Это еще не все. Может, я решу дать тебе за часы пять шиллингов и еще обещаю, что стану говорить, который час, каждый раз, как ты захочешь узнать время.

– Понятно. А как быть с моим стариком? Он ведь тоже хочет знать, который час. Он всегда спрашивает у меня. А у меня не будет часов, они будут у тебя.

– Верно. За шиллинг я и ему буду говорить, который час. Я захвачу монополию на часы и каждому, кто за пять шиллингов отдаст мне свои часы, буду отвечать, который час. Я построю башню и с ее верхушки буду выкликать время. А потом люди, у которых много денег, начнут платить мне, чтоб я говорил неверное время - для того, чтоб парни, которые на них работают, не знали, когда пора шабашить. В конце концов никто не будет знать верного времени.

– Но, между прочим, к вечеру ведь темнеет, - заметил Альберт.
– По солнцу можно сообразить.

– Верно. Когда я стану объявлять полдень в полночь - люди меня наконец раскусят. Они объявят мне войну, а я заряжу пушки часами и стану стрелять в тех, у кого отобрал эти часы. И, может быть, убью тебя твоими же часами.

– Значит, для этого мы и живем?

– Нет, этого я не говорил.

– Тогда для чего же?

– Я хотел бы, чтоб у каждого были свои часы, и чтобы все люди знали верное время, - сказал я.
– Тогда не из-за чего было бы затевать войны.

Альберт поковырял землю палочкой, улыбка слегка тронула его губы; он взглянул на меня:

– Думаешь, я не понял, куда ты клонишь?

– Ты прекрасно все понял.

Он сидел на корточках, подтянув колени к подбородку, как сидят аборигены. Пододвинувшись ко мне поближе, все также на корточках, он протянул руку и похлопал меня по груди. Глаза его озорно - как у мальчишки заблестели.

– Знаешь, я как раз посмотрел на твои часы, - сказал он.
– Они отстают на пять минут.