В поле
Шрифт:
– Постой!
– вдруг останавливает Ковалева Яков Петрович.
– Должно быть, это он.
Ковалев смолкает. И ему почудился скрип саней у крыльца, чей-то голос, невнятно донесшийся сквозь шум метели...
– Поди-ка посмотри, - должно быть, приехал. Но Ковалеву вовсе не хочется выбегать на мороз, хотя и он с большим нетерпением ожидает возвращения Судака из села с покупками. Он прислушивается очень внимательно и решительно возражает
– Нет, это ветер.
– Да что тебе, трудно посмотреть-то?
– Да что ж смотреть, когда никого нет?
Яков Петрович вздергивает плечами, он начинает раздражаться...
Так было все хорошо складывалось... Приезжал богатый мужик из Калиновки с просьбой написать прошение к земскому начальнику (Яков Петрович славится в околотке как сочинитель прошений) и привез за это курицу, бутылку водки и рубль денег. Правда, водка была выпита при самом сочинении и чтении прошения, курица в тот же день зарезана и съедена, но рубль остался цел, - Яков Петрович приберег его к празднику... Потом вчера утром внезапно явился Ковалев и принес с собой кренделей, полтора десятка яиц, да еще и шестьдесят копеек. И старики были веселы и долго обсуждали, что купить. В конце концов развели в чашке сажи из печки, завострили спичку и жирными, крупными буквами написали в село к лавочнику: "В харчевню Николай Иванова. Отпусти 1 ф. махорки полуотборной, 1.000 спичек, 5 сельдей маринованных, 2 ф. масла конопляного, 2 осьмушки фруктового чаю, 1 ф. сахару и 1 1/2 ф. жамок мятных".
Но Судака нет с самого утра. А это влечет за собой то, что предпраздничный вечер пройдет вовсе не так, как думалось, и, главное, придется самим идти за соломой в омет: от вчерашнего дня соломы осталось в сенцах, чуть. И Яков Петрович раздражается, и все начинает рисоваться ему в мрачных красках.
Мысли и воспоминания идут в голову самые невеселые... Вот уж около полугода он не видал ни жены, ни дочери... Жить на хуторе становится с каждым днем все хуже и скучнее...
– А, да черт его побери совсем!
– говорит Яков Петрович свою любимую успокаивающую фразу.
Но сегодня она не успокаивает...
– Ну, и холода же завернули!
– говорит Ковалев.
– Ужаснейший холод!
– подхватывает Яков Петрович. Ведь тут хоть волков морозь! Смотри... Хх! Пар от дыхания видно!
– Да, - продолжает Ковалев монотонно - А ведь, помните, мы под Новый год когда- то цветочки рвали в одних мундирчиках! Под Балаклавой-то.
И опускает голову.
– А он, видимое дело, не приедет, - говорит Яков Петрович, не слушая.
– Мы в дурацкой ажитации, ни больше ни меньше!
– Не ночевать же он останется в харчевне!
– А ты что думаешь? Ему очень нужно!
– Положим, здорово метет...
– Ничего там не метет. Обыкновенно, не лето...
– Да ведь трус государственный! Замерзнуть боится...
– Да как же это замерзнуть? День, дорога табельная...
– Постойте!
– перебивает Ковалев.
– Кажется, подъехал..
– Я говорю тебе, выйди, посмотри! Ты, ей-богу, совсем отетеревел нынче! Надо же самовар ставить и соломы надергать.
– Да ведь, конечно, надо. А то что ж там сделаешь ночью?
Ковалев соглашается, что идти за соломой необходимо, но ограничивается приготовлениями к топке: он подставляет к печке стул, взлезает на него, отворяет заслонку и вынимает вьюшки. В трубе начинает завывать на разные голоса ветер.
– Впусти хоть собаку-то!
– говорит Яков Петрович.
– Какую собаку?
– спрашивает Ковалев, кряхтя и слезая со стула.
– Да что ты дураком-то прикидываешься? Флембо, конечно, - слышишь, визжит.
Правда, Флембо, старая сука, жалобно повизгивает в сенцах.
– Надо бога иметь, - прибавляет Яков Петрович.
– Ведь она замерзнет... А еще охотник! Лодырь ты, брат, как я погляжу! Уж, правда, байбак.
– Да оно и вы-то, должно быть, из той же породы, улыбайся Ковалев, отворяет дверь в сенцы и впускает в девичью Флембо.
– Затворяй, затворяй, пожалуйста!
– кричит Яков Петрович.
– Так и понесло по ногам холодом... Куш тут! грозно обращается он к Флембо, указывая пальцем под лавку.
Ковалев же, прихлопывая дверь, бормочет:
– Там несет - свету божьего не видно!.. А, должно быть, скоро нас потащут в Богословское! Вот-вот отец Василий припожалует за нами. Я уж вижу. Всё мы ссоримся. Это перед смертью.
– Ну, уж это обрекай себя одного, пожалуйста, - возражает Яков Петрович задумчиво.
И опять выражает свои мысли вслух:
– Нет, я уж больше не буду сидеть в этом тырле сторожем? Кажется, скоро-скоро затрещит эта проклятая Лучезаровка...
Он развертывает кисет, насыпает цигарку махоркой и продолжает:
– Дошло до того, что завяжи глаза да беги со двора долой? А все моя доверчивость дурацкая да друзья-приятели! Я всю жизнь был честен, как булат, я никому ни в чем не отказывал. А теперь что прикажете делать? На мосту с чашкой стоять? Пулю в лоб пустить? "Жизнь игрока" разыграть? Вон у племянничка, Арсентия Михалыча, тысяча десятин, да разве у них есть догадочка помочь старику? А уж сам я по чужим людям не пойду кланяться! Я самолюбив, как порох!
И, окончательно раздраженный, Яков Петрович совсем зло прибавляет:
– Однако телиться нечего, надо за соломой отправляться!
Ковалев еще больше сгорбливается и запускает руки в рукава тулупа. Ему так холодно, что у него стынет кончик носа, но он все еще надеется, что как-нибудь "обойдется"... может быть, Судак подъедет... Он отлично понимает, что Яков Петрович ему одному предлагает отправляться за соломой.
– Да ведь телиться!
– говорит он.
– Ветер-то с ног сшибает...
– Ну, барствовать теперь не приходится!
– Побарствуешь, когда поясницу не разогнешь. Не молоденькие тоже! Слава богу, двум-то нам под сто сорок будет.