Чтение онлайн

– Кто-нибудь пострадал? – спросила Сьюзан.

Превратился в кашу соседний коридор, несколько осколков просвистело по казарме, меня сшибло с верхней койки, я в который раз трахнулся головой, но никто этого не заметил, и я преспокойно улетел в Сан-Франциско.

– Наверное, обрадовался, когда оказался дома?

Я помолчал.

– Знаешь, у меня было странное чувство. Конечно, я радовался... но вспоминал тех, кто остался здесь. Ты не поверишь, но такое двойственное чувство было у всех, кто уезжал. И оно не покидало меня несколько месяцев. Не жажда смерти – сложное ощущение и понимание того, что тебе не место среди нормальных людей. Трудно объяснить, но то же самое скажет каждый, кто побывал на войне.

Сьюзан не ответила. Мы некоторое время ехали молча. Пока не показался мост через реку Камле.

– Узнай у нашего приятеля, – попросил я ее, – это не в его честь назвали реку?

– Во вьетнамском не так много слов, – ответила Сьюзан. – А имен собственных и того меньше. Поэтому не смущайся, если часто слышишь одни и те же словосочетания. А реку точно назвали не в его честь.

Мистер Кам понял, что говорили о нем, и покосился на Сьюзан. Она ему что-то сказала, и он рассмеялся.

Наверное, оправился после того, как его насильно увезли, чуть не угробили во время гонки, связали, заставили спать на холоде, грозили смертью. Или он улыбнулся, потому что подумал о своем гонораре? Или о мести? Горькая правда заключалась в том, что если бы со мной не было Сьюзан, мне бы точно пришлось его убить. Выбор, конечно, был. Но правильный выбор заключался в том, чтобы как можно скорее от него избавиться. В глубине души я сознавал, что убил слишком много вьетнамцев, в том числе двух полицейских. И от мысли, что надо угробить еще одного, у меня все внутри переворачивалось. Но если я полагал, что выполняю нечто важное, как верил вракам в 68-м, я должен был исполнить свой долг во имя Господа, во имя страны и во имя Пола Бреннера.

Справа от нас открылся аэропорт Дананг, а за ним – панорама большого города.

Аэропорт. Мне запомнилось, что он был больше сайгонского, потому что его от основания построили американцы. И сейчас, судя по путеводителю, был международным.

– На здешних полосах можно просушить кучу маниока, – сказал я Сьюзан.

– Крупнейший военный и гражданский аэродром, – отозвалась она. – Через несколько лет отсюда можно будет летать в Штаты.

– А как насчет сейчас?

– Время от времени прибывают американские транспортные самолеты.

Я это уже знал. По версии Конуэя, Дананг был вариантом отхода номер три. Пол Бреннер в авиаконтейнере с ярлыком "бананы" или что-нибудь в этом роде. Может, пройдет, а может быть, нет.

Сьюзан вытащила фотоаппарат и сделала несколько снимков аэропорта в отдалении.

– Тебе на память. В этот раз тебя никто не пытается... ну, сам понимаешь...

– Ага.

– Я иногда прилетаю сюда по делам. Ты, кажется, говорил, что никогда не был на Китайском побережье?

– Никогда.

– И на Обезьяньем острове?

– Ненавижу обезьян.

– Видимо, ты жил здесь совсем недолго.

– Семьдесят один час десять минут. И ни на шаг не отлучался с авиабазы.

– Конечно. Хотел вернуться домой.

– В пассажирском кресле, а не в грузовом отсеке.

Я вспомнил еще одно телешоу в последние дни Южного Вьетнама.

– В конце марта семьдесят пятого, когда приближался конец, "Уорлд эруэйз" послали два семьсот двадцать седьмых "боинга" на авиабазу в Дананге вывезти гражданских беженцев. Когда первый лайнер приземлился, к нему рванулись около тысячи отчаявшихся мужчин, женщин и детей. Но южновьетнамские военные решили, что в первую очередь спасать нужно их, а не гражданских, и начали палить в беженцев. Две сотни солдат из части "Черная пантера" не подпускали к самолету никого, кроме своих.

– Ужасно, – проговорила Сьюзан.

– У пилота второго "боинга" были все основания не приземляться, но телекамеры в его машине демонстрировали, как несчастные цеплялись за стойки шасси первого самолета и срывались с высоты над Южно-Китайским морем.

– Господи!

Я попытался представить панику и отчаяние последних дней перед финалом. Миллионы беженцев, целые соединения, солдаты которых, вместо того чтобы сражаться, разбегались по своим углам, паралич власти в Сайгоне и Вашингтоне и отвратительные картины разложения армии и правительства на экранах телевизоров по всему миру. Полное унижение для нас и необратимая катастрофа для вьетнамцев.

Оказалось, что плохие не настолько плохи, а хорошие – не так уж хороши. Все зависит от восприятия, пиара и пропаганды. Обе стороны так долго представляли друг друга нелюдями, что совершенно забыли, что все они люди и все вьетнамцы.

– Никогда ничего подобного не слышала, – проговорила Сьюзан. – Никто мне об этом не рассказывал.

– Может, и к лучшему.

Впереди показался Т-образный перекресток. Я посмотрел на карту и кивнул налево. Кам повернул, и мы поехали дальше. Шоссе вокруг Дананга было забито грузовиками, легковушками и автобусами, и нашему водителю приходилось постоянно уворачиваться при обгонах от встречного транспорта.

Сьюзан посоветовала не спешить, и он пристроился за тяжелым грузовиком и заскучал. Наступил канун Тета, и ему хотелось поскорее вернуться к семье. А получалось так, что придется праздновать с родными только душой.

Дорога пошла на подъем. Впереди замаячила высокая гора, склон которой убегал направо и вдавался в море. Карта показывала, что шоссе шло через гору, но я не мог понять, каким образом. А подъем все продолжался.

– Ты когда-нибудь здесь ездила? – спросил я Сьюзан.

– Да. Я тебе рассказывала. На пыточном автобусе из Сайгона в Хюэ. Это был кошмар. Почти как наше путешествие.

– Угу. Перевал опасный?

– Захватывает дух. Этот перевал здесь единственный. Называется Хайван. По-французски – Col des Nuages.

– Облачный перевал.

– Oui [63] . Эти горы некогда отделяли то, что впоследствии тоже стало частью Вьетнама и простиралось к северу от империи Чампа, через которую мы недавно проезжали. Погода очень отличается по разные стороны перевала. Особенно теперь, зимой.

– В Хюэ идет снег?

– Нет, Пол. Но по ту сторону Облачного перевала будет намного холоднее и, возможно, дождливо. Это северная граница тропиков. Надеюсь, у тебя есть что-нибудь теплое?

Теплого у меня ничего не было. Но винить Карла или кого-нибудь другого не приходилось – я бывал по другую сторону перевала в январе и в феврале 68-го и помню дождливые дни и холодные ночи.

– А в твоем бездонном рюкзаке что-нибудь найдется? – повернулся я к Сьюзан.

– Нет. Придется покупать.

– Ну конечно.

Мы продолжали подъем. Слева вверх уходила отвесная каменная стена, а справа, недалеко от колес машины, начинался обрыв прямо в Южно-Китайское море.

– Красиво, – заметила Сьюзан.