Чтение онлайн

И рыбачки довольно закивали этим словам. Но тут же и загоревали:

— Да, сидят без работы. Как это, рыбакам — и не рыбачить…

Мне налили еще рюмку; я поискал взглядом, чем бы закусить. Еды вроде бы было много, но все какое-то не такое. Солений не хотелось, холодных пирогов тоже… Одна из женщин заметила мои поиски, протянула тарелку:

— Оладушек икорных попробуйте.

— Икорных? — насторожился глава села.

— Да это щучья, с того года еще. Баночка в подполе стояла, решила вот напечь…

— М-м, ну ладно.

Чокнулись разными напитками. Я бросил в себя водку и смело откусил неведомый икорный оладушек. Прожевал, проглотил. Что-то солоноватое, словно бы из склеенных мягких зернышек… Терпимо. Доел.

— Извините, хозяева, пора нам ехать, — вздохнула Надежда Николаевна. — Еще дел много сегодня. Успеть бы…

Женщины принялись уговаривать, хоть и искренне, но без большой надежды, посидеть еще.

Я посчитал нужным сказать, что село мне очень понравилось, и песни, и “Рыбачки”.

— У вас здесь жизнь настоящая чувствуется, — сделал под конец комплимент.

И сразу же получил ответку:

— Так переезжайте к нам. Дом подберем хороший, писать про нас будете. На баяне научим играть. Если не женаты, так и женим — девки-красавицы есть.

Сказано было опять (как и позавчера в редакции) как бы в шутку, но и с долей некоторой серьезности. Вдруг, дескать, возьмет и переедет…

Мне оставалось пообещать:

— Буду думать. Уж точно — буду вспоминать о вас. Спасибо.

Вторую половину дня провел, как и накануне, в редакции. Надежде Николаевне (хотя вряд ли ей, скорее главе района) пришла идея написать письма патриарху, главному муфтию и Лукину. Я, естественно, поддержал, — странно было бы, если б сказал, что не стоит.

И мы несколько часов составляли эти письма. Время от времени Надежда Николаевна отходила звонить по телефону — видимо, согласовывала формулировки с начальством. Со мной каждые полчаса связывался Виктор Федорович и сообщал, что договаривается с отцом Александром о нашей встрече, потом — с отцом Юрием, благочинным православных приходов Кизлярского округа. “Если сложится, поедем в Кизляр, — добавлял. — Хорошо? Здесь рядом”. — “Поедем, конечно, — отвечал я изо всех сил бодро. — Я готов”.

Но на самом деле мечтал об одном — скорее оказаться в номере, уснуть, а утром прыгнуть в машину и помчаться в аэропорт. Устал. Да и похмельице крутило.

Часа в четыре Виктор Федорович появился в редакции, но был расстроен.

— Отказали, — сказал глухо, с обидой. — Журналист, мол, приехал и уехал, а нам здесь жить.

Я попытался его успокоить:

— Это только подчеркивает, насколько все неблагополучно. Я об этом упомяну в своей статье.

— Да, да… Только тоже не очень. Действительно, возьмут и сделают что-нибудь… Храм сожгут. Да и… — Виктор Федорович безнадежно махнул рукой. — Не знаешь уже, что лучше, что хуже.

Атмосфера была далеко не позитивная. Я жалел, что не задержался в Коктюбее… Какая-то обреченность чувствовалась и в активности Надежды Николаевны, и в горячих подсказках редакторши, и в моей помощи. Действительно, что могу сделать я, написав даже гениальную статью о происходящем в Тарумовке? Что решат эти письма? И патриарх, и главный муфтий, и Лукин наверняка получают на дню по нескольку подобных.

Слегка развлекали лишь девушки, чересчур исполнительные, предупредительные и в то же время очень стеснительные.

Вычитав в компьютере очередное письмо, я попросил одну из них:

— Выведите, пожалуйста.

Она молча вышла из кабинета. Я посидел, подождал, думая, что, может, принтер где-нибудь в соседнем кабинете. Минут через пять поднялся, шагнул в коридор. Девушка стояла у стеночки.

— А что случилось? — спросил.

— Вы сказали, чтобы я вышла, — без обиды ответила она.

Я усмехнулся:

— Да нет, вы не так поняли. Я попросил письмо на принтере вывести.

— А, да? — И девушка опять, как два дня назад, покраснела от шеи к ушам…

К концу рабочего дня письма были составлены, подписаны Надеждой Николаевной, Виктором Федоровичем, прибежавшим председателем Совета ветеранов. Вызванивали депутатшу Народного собрания, но она оказалась в Махачкале (глава района от подписания воздержался)… Письма я решил взять в Москву и оттуда уже отправить.

— Правильно, — согласилась Надежда Николаевна. — Здесь нет гарантии, что они дойдут.

Напоследок попили чаю, похрустели печеньем. Редакторша вдруг расчувствовалась и прочитала несколько своих стихотворений о родине. Что-то типа:

Закат пылает над моим Раздольем,

Багрянцем светит.

И, нашумевшись, нагулявшись вволю,

Стихает ветер…

А потом Виктор Федорович отвез меня в мотель.

— Знаете, — сказал, отводя глаза, — у меня завтра совещание утром. Я такси заказал — довезет до аэропорта. В половине восьмого подойдет… Я бы сам… Вы не подумайте…

— Да нет, ничего. — Но на самом деле стало тревожно — ехать через пол-Дагестана на непонятном такси. — Ладно.

— Поешьте хорошенько, не стесняйтесь. Выпейте.

— А вы компанию не составите?

— К сожалению…

В общем, попрощались.

Я не постеснялся, назаказывал кучу всего, жахнул бутылку водки и еще стопарик. Кое-как, колотясь о стены, добрался до номера и, не раздеваясь, но тщательно проверив, запер ли дверь, рухнул на кровать. В последних проблесках сознания поставил будильник в мобильнике на семь утра.

Уснул глубоко и хорошо и во сне испытывал свое любимое ощущение — куда-то мягко плыл. А потом, сначала внутри сна, стало тормошить беспокойство. Неоформленное, неясное. Тормошило, щипало, будило. И наконец вытолкнуло в реальность, но в реальность мутную — ночную и пьяную.