Мне снился пир чудовищных зверей.Я возлежал, как царь, на этом пире,И кубок с кровью был в руке моей.Живые нежити в подлунном миреНезримые они везде, всегдаИм имя «легион», но их четыре.Они растят и рушат города,Селят безумье, сеют преступленьяВ пожаре душ, сгорая без следа.Один — багряный, голова тюленья,Живот отвис, шесть крыльев, три хвоста,На длинных лапах золотые звенья.Другой, с клыком торчащим изо рта —Змеиноног, на черный шар похожийС изображеньем белого креста,А третий — желтый, с ноздреватой кожей,С двенадцатью глазами без зрачков,Он был всех больше и глядел всех строже,Четвертый же, имевший семь рогов,Был цвета яшмы с пастью крокодила,И с туловищем сросшихся двух львов.Громадный зал был черен, как могила,Утверждена на трех витых столбах,Пылавшая жаровня нам светила.Мы возлежали на резных гробах,Кричали нутряными голосами.Алела кровь на кубках и губахИ капала тяжелыми слезами.
Младенцы
Цветы любви на вечной грани,Где жизнь и смерть — лишь «да» и «нет»,Цветы любви, слежу заранее,Ваш смелый, царственный рассвет.Вы, как звереныши у груди,Еще невиннее во сне,В вас, воскресающие люди,Уж бродит мысль, как хмель в вине.Предвосхищаю цельность вашу,Когда под кровлей голубойВы землю, солнечную чашу,Смеясь, наполните собой.Сольются вечность и мгновенье,Сольется с бездной высота,Безумным будем дерзновенье,И ослепительной мечта.Не все ль равно, какие цели?Будь смел и дай себя увлечь.Из белоснежной колыбелиВсем суждено в могилу лечь.Мать, улыбнись, дитя уснуло,Лучом весны озарено.Кто ты? Христос, иль Калиг ула?Спи, мирно спи, не все ль равно.
«Среди суетни городской…»
Среди суетни городской,Изныв в отчужденьи безмолвном,Все чаще я внемлю душойДалеким, узывчивым волнам.Здесь пыль и удушливый зной,Здесь смутно-гнетущие стены,А там дует ветер сыройС простора сверканий и пены.Здесь встречный, коснувшись плеча,Не смеет взглянуть без утайки,А там грабят море, крича,От брызг захмелевшие чайки.Как слились там небо и шумРастущих, смятенных прибытий;О сколько непытанных думИ радостных детских открытий!Как жаль мне себя и вас всех,Еще не успевших изжиться.Как жутко мне слышать ваш смехИ видеть довольные лица.
«Я отзвук шумного прибоя…»
Я отзвук шумного прибоя,Рождаясь гордо и тревожно,Я между скал ищу покоя,И в даль бегу, прощаясь ложно.Во мне все вечное ничтожно,Во мне бессилье роковое,Я, говорящий: «Все возможно»,Я — отзвук шумного прибоя.
«Став на краю скалы крутой…»
Став на краю скалы крутой, с безвременьем во взореОн взял шипящую змею из чаши золотой и бросил в море.Волна, метнувшись о скалу, разбилась в пыль и пену,И шли за ней, качая мглу, одна другой на смену.Оставив чашу на скале, он в шумных городах явился вскореИ по земле стал сеять страх с безвременьем во взоре.
Маскарад
Без масок, как в масках, а лица все те же,Которые знал и любил;И встречи, как прежде, то чаще, то реже,Но верить нет сил.Мишурны, крикливы все снова и снова,Одни за другими, туда и сюда,Намеренность взгляда, оторванность слова,Бессильное «нет» и неверное «да».Слежу и теряюсь в оттенках и красках,Кого-то ищу и зову,Все снова и снова без масок, как в масках,Как сон наяву.
«Я в глубине бесчисленных зеркал…»
Я в глубине бесчисленных зеркал,Измученный бесцельностью движений,Я, в ужасе, бегу по плитам сонных зал,Бегу от мертвых отражений.Везде обманчивость сближений,Везде разрозненность загадочных начал,Я здесь, я там, я в вихре превращений,Я в глубине бесчисленных зеркал.
Ложь
Запер я двери и все отошло:Улица, женщины, шум и огни.Дьявол раздумья, смеющийся зло,Дьявол раздумья — мы снова одни.Мысль, как умелый, отточенный нож.Жизнь эту, мертвую весело вскрытьСердце ее — неизбывную ложь,Весело сердце ее обнажить.Светлый ребенок о Боге спросил:«Где он?» и я отвечал: «в небесах»,Зная весь ужас и холод могил,Зная предсмертный, мучительный страх.Женщине-сказке, лазурной мечте,Клялся я вечностью, солнцем, душой,Зная, что завтра же, гад в темноте,Этой пресытясь, я буду с другой.С криком «Свобода», в пылу баррикад,Слепо ступая на трупы и в кровь,В сердце твердил я беспечен и рад:— «Было не раз и не раз будет вновь».Ложь многоликая, пестрая ложьПляшет, хохочет, рыдает, клянет.Каждый на вздорную куклу похож,В каждом пружина и хитрый завод.Кто-то завел и забыл навсегда.Вечно, бесцельно, — вперед и назад,Эти сломались, другим череда,Ловко придумано: «жизнь автомат»…Ложь двухсторонняя, цельная ложь,Маска под маской и так без конца.Тщетно, безумец, их все не сорвешь.Если б сорвал — не увидел лица…Лгите же смело, уставшие жить,Каждый солгал уже тем, что живет…Правды не выдумать, лжи не убить,— «Рыцарь мой добрый, слепой Дон-Кихот»!
Семь
Вновь городом туманнымЯ шел и звук шаговБыл не моим и страннымВ тиши пустых домов.Свершивши роковое,Все умерло давно,И солнце, как большое,Кровавое пятно.Уж гаснул свет упорныйЗакатной полосы;На площади соборнойВзглянул я на часы…Шепнуло что-то: «Мимо»Из улиц кралась темь;А стрелка недвижимоПоказывала семь.Невырыданной больюИ ужасом объят,Взбежав на колокольню,Ударил я в набат.
Женщинам
Много вас было, даривших весну,Много вас было, ласкавших, томивших,Вдруг отдававшихся яркому снуИ за измену изменой плативших.Бросил я смятые ваши цветыИ, вдохновенный, иду без дороги,В край вечно-юной, иной красоты,В край, где смеются лучистые боги.Вы, увлекавшие в тьму наготой,Вы, научавшие темным шептаньем,Если б вы знали, что я, вам чужой,Пьян был не вами, а вечным исканьем.Ваши тела — гордо пройденный мост.Каждое было сладчайшею пыткой,Чувствовать тело и быть выше звезд,Быть необъятным и липнуть улиткой.