Чтение онлайн

Я стоял, пил вино и лихорадочно думал, а потом принял решение. Моя работа не должна находиться посреди этого непробиваемого идиотизма от Штейбеля-Скьяпарелли. Я нашел свободный стул и подтащил его к «Букинистическому магазинчику № 1». Потом, взгромоздившись на стул, снял со стены мою картину. Мезанс с Пенроузом прибежали меня отговаривать.

– Каспар, что на тебя вдруг нашло? Так нельзя!

– Но мне нужно.

– У тебя контракт с галереей, – заметил Пенроуз. Я рассмеялся:

– Какие контракты при сюрреалистической революции?! Тут вступил Мезанс:

– Не слишком ли ты, Каспар, самоуверен? Или ты думаешь, что твоя картина слишком хороша, чтобы висеть рядом с Пикассо, Нэшем и Дали? Ты ведешь себя, как ребенок.

Кэролайн, которая беседовала с какими-то людьми, мне незнакомыми, подошла узнать, что происходит. Я обвел взглядом пьяную толпу.

– А это, по-вашему, взрослые? Тогда я лучше не буду взрослеть.

Мезанс улыбнулся и пожал плечами. Теперь, уже задним числом, когда я вспоминаю об этом противостоянии, мне кажется, что он был не так недоволен моим выступлением, как хотел показать. Я так думаю, ему не нравилось, что закрытый просмотр проходит как-то уж слишком гладко. Ему хотелось скандала – причем, чем скандальнее, тем лучше.

Я уже собирался выступить с обличительной речью в адрес так называемых интеллектуалов с Мейфэра, но тут вмешалась Кэролайн.

– Повесь картину на место, Каспар. Ты себя ставишь в глупое положение.

И, прежде чем я успел выдать достойный ответ на тему «художник должен быть честен перед собой», она взяла меня под руку и горячо зашептала мне в ухо:

– Я хочу, чтобы твоя работа была украшением выставки. Сделай это для меня, Каспар. Сделай, как я прошу, моя радость.

Сразу же позабыв о достоинстве и чести художника, я повесил картину на место.

Кэролайн взяла меня за руку:

– А теперь я тебя познакомлю с очень приятными, милыми людьми. Мы с ними так замечательно поговорили.

«Приятными, милыми людьми» оказались, ни много ни мало, Поль и Нюш Элюары и Гала Дали. Поль Элюар, серьезный мужчина кроткого вида, подал мне руку для рукопожатия. Его рука заметно дрожала, и моя, кстати, тоже, так что наше с ним рукопожатие было похоже на мимолетное переплетение нервных водорослей в глубине моря.

Потом Поль указал взглядом на Кэролайн и прочитал первые строчки из одного своего стихотворения:

Une femme est plus belle que le monde ou je vis Et je ferme les yeux.

У меня закружилась голова. Строки, которые я процитировал Кэролайн в нашу первую встречу «вслепую», теперь читал мне сам автор, с которым меня познакомила Кэролайн. В этом ошеломительном совпадении мне на миг приоткрылась иная реальность, та самая подлинная реальность, которая по-настоящему управляет миром, где перекрестье тоннелей в глубине мироздания и ощущение бездны, протянувшейся в бесконечность, изгибаются невообразимым искривлением пространства и замыкаются на себе. Я почувствовал, как бокал выскальзывает из руки, хотя я уже не совсем понимал, что такое бокал и что такое рука. Я ничего не видел – то есть, видел, но лишь решетку из серебристых металлических нитей, которая заполнила все пространство. Я пошатнулся, но кто-то, наверное, Поль, удержал меня за плечо. А потом центр серебристой решетки стал истончаться и распадаться на части, и мне показалось, что я краем глаза заметил высокие черные силуэты, колыхавшиеся в зыбкой подводной пещере. Но она тут же преобразовалась в огромный зал, полный картин и людей, которых я не узнавал. А потом я узнал кое-кого из людей, но так и не понял, что они делают в этом месте. Наконец, я пришел в себя. Я стоял напротив Поля и Кэролайн, и у меня было чувство, что мой череп только что вскрыли, прошлись по мозгам жесткой проволочной щеткой, а потом запечатали череп по-новой.

Кэролайн смотрела на меня с искренним беспокойством:

– Каспар! Что с тобой?!

– Видимо, перепил, – предположил Оливер, стоявший неподалеку, с другой группой людей.

– Я только что понял, что во вселенной есть логика, только она абсолютно бессмысленна. – Мой голос звучал как-то расплывчато и невнятно, но зато с чувством. – И только в сюрреализме есть истинный смысл.

Пока я выпадал из реальности, Поль спас мой бокал, который, что примечательно, не разбился. Теперь он отдал его мне. Я молча принял бокал и закурил сигарету. Прикрываясь табачным дымом, я с подозрением поглядывал на Элюара. Мне вдруг пришло в голову, что этот серьезный французский поэт с редеющими волосами и нервным, трясущимся рукопожатием, вполне вероятно, совсем не тот, за кого он себя выдает. Вовсе не исключено, что это создание в твидовом пиджаке и фланелевых брюках на самом деле искусно замаскированный портал в другую вселенную. Он, со своей стороны, смотрел на меня с равным подозрением.

Вновь появился Маккеллар.

– Эдит сказала «нет». Я думаю, она бы наверняка согласилась, если бы поблизости не было ее братьев.

Он посмотрел на свою рубашку, залитую красным вином.

– Но я быстро сообразил, – продолжил он, – что надо опрашивать людей, пьющих белое вино. Моника тоже сказала «нет». Гаскойн сказал, что его в это время не будет в стране. Поэт из Уэльса – не помню, как его звать – согласился, но сперва ему надо вылечится от триппера. Парень из Би-Би-Си сказал, что можно и поучаствовать, если мы это серьезно. Пен-роуз просто взбесился. Многие сделали вид, что вообще не понимают, о чем я толкую.

Элюары не знали, как отнестись к Маккеллару. Кэролайн с Нюш принялись обсуждать «Букинистический магазинчик № 1». Помнится, про себя я отметил, что Кэролайн на удивление хорошо говорит по-французски. Оливер Зорг и Дэвид Гаскойн присоединились теперь к нашей группе, и Поль с Дэвидом стали расспрашивать нас с Оливером о «Серапионовых братьях», в частности, их интересовало, как мы относимся к необходимости вывести движение сюрреалистического освобождения на новый, более масштабный уровень вплоть до политической революции. В ответ Оливер выдал им выдержки из проповеднических наставлений Неда: на самом деле, политики не существует. Политика – это фантазия, вымысел, форма группового психоза. Объяснение задним числом, почему произошло то или иное событие. И капитализм, и коммунизм – оба бессильны перед всемогущим Желанием. Слова Оливера явно обескуражили и встревожили Элюара, который до этого дня даже не слышал о «Серапионовых братьях».

Потом Кэролайн с Нюш спросили меня, что я хотел сказать своим «Букинистическим магазинчиком». Я изобразил на картине лавку букиниста, сплошь заставленную старыми пыльными книгами в кожаных переплетах, но на полу посреди магазина, наполовину скрытая книжными стеллажами, лежала целая куча истощенных и голых трупов.

– Что там делают эти мертвые тела?

– На самом деле, вопрос должен звучать по-другому: что там делают книги? – Я рассмеялся и отпил вина. Это был глупый ответ, но что должен был отвечать, чтобы не умалить свою Собственную работу? Если бы я думал, что «Букинистический магазинчик № 1» нуждается в пояснениях, я бы составил сопроводительный текст и прикрепил его к раме. Но самое главное, я не смог сходу придумать ответ, который бы не приоткрыл Кэролайн доступ к моим внутренним кошмарам.

– Хорошо, что там делают книги? – продолжала упорствовать Кэролайн.

Но с этим было уже проще.

– В этом магазинчике собраны знания, которые уже никому не нужны. Букинистические магазины, набитые отвернутым знанием, эти прибежища для неудачников и изгоев в кожаных переплетах, олицетворяют собой бессознательный разум буржуазного общества.

Но Нюш по-прежнему думала только о трупах. Нежно взяв мужа под руку, она объявила, что ей кажется странным, что тогда как поэзия Поля исполнена красоты, утонченности и любви, все, что представлено на этой выставке, совершенно не сочетается с поэзией. Как-то само собой получилось, что наша группа сместилась чуть в сторону, и теперь мы стояли перед картиной Марселя Жана «Rue coupee en deux», на которой безногая и безрукая женщина стояла на пьедестале, и из ее разъятой утробы тянулось белое полотно. Нюш указала в другой конец зала, на «La Роирее» Ганса Беллмера, куклу, чьи руки и ноги были вывернуты под такими немыслимыми углами, что это сразу же наводило на мысли о девушке, которую только что изнасиловали.