Усы
Шрифт:
– Нет, не сплю.
– О чем думаешь?
Она негромко засмеялась - тем же смехом, какой он услышал из ванной.
– О твоих усах, конечно!
Наступила пауза; мимо дома промчался грузовик, задребезжали оконные стекла. Аньес нерешительно продолжала:
– Знаешь, там, в машине...
– Что - в машине?
– Странное дело: мне почудилось, что еще немного и... я бы испугалась всерьез.
Снова пауза. Он лежал с открытыми глазами, хорошо зная, что и она тоже глядит в темноту.
– Я и вправду испугалась, - опять шепнула она.
У него пересохло в горле.
– Но ведь это ты затеяла спор...
– Ну хватит, прошу тебя!
– взмолилась она, стиснув ему руку.
– Пойми же, что мне страшно!
– Тогда не начинай все сначала, - сказал он, крепко обняв ее, в смутной надежде задержать эту готовую вновь раскрутиться адскую карусель. Аньес почувствовала то же самое; резко вырвавшись из его объятий, она зажгла свет.
– Это ты начинаешь все сначала!
– крикнула она.
– Никогда больше так не делай!
Он глядел, как она рыдает, горько скривив губы, вздрагивая всем телом, и в ужасе думал: "Нет, невозможно притворяться до такой степени, она горюет совершенно искренне!" Но разве искренность здесь возможна, разве что... разве что Аньес сошла с ума.
Он схватил ее за плечи, потрясенный этими судорожными всхлипами, этой дрожью. Челка скрывала глаза Аньес, он приподнял ей волосы, открыв лоб, и сжал в ладонях лицо жены, готовый на все, лишь бы она утешилась. Она пробормотала сквозь слезы:
– Что это за история с усами?
– Аньес!
– прошептал он.
– Аньес, я их сбрил. Но это не страшно, они отрастут. Взгляни на меня, Аньес! Что с тобой творится?
Он твердил эти нежные, убаюкивающие слова, обнимая и целуя Аньес, но она опять вырвалась, глядя расширенными, испуганными глазами, совсем как недавно, в машине.
– Ты прекрасно знаешь, что никогда не носил усов! Прекрати это, умоляю! крикнула она.
– Пожалуйста, перестань! Это же полная бессмыслица, ты меня пугаешь, молчи!..
– И, совсем обессилев, прошептала: - Зачем ты это делаешь?
Он молчал, подавленный вконец. Что сказать ей? Как прекратить этот цирк, этот диалог глухих? Ну и заваруха! Ему вспоминались прежние розыгрыши Аньес, самые дерзкие из них - например, история с замурованной дверью... Внезапно он вернулся мыслями к сегодняшнему вечеру у Сержа и Вероники, к их упорному нежеланию замечать перемену. Что же такое наговорила Аньес? И с какой целью?
Им довольно часто приходили в голову одинаковые мысли. Так случилось и на сей раз, и в тот миг, когда она открыла рот, он понял, что перевес будет за тем, кто успеет первым задать вопрос. А значит, за ней.
– Если ты утверждаешь, что сбрил усы, Серж и Вероника заметили бы это, разве не так?
Один - ноль в ее пользу! Он со вздохом ответил:
– Но ведь ты велела им притвориться...
Она посмотрела на него, открыв рот, с таким ужасом, словно он угрожал ей бритвой, и с трудом вымолвила упавшим голосом:
– Ты сумасшедший... попросту сумасшедший!..
Он крепко, до боли, зажмурился, в безумной надежде открыть глаза и увидеть, что Аньес мирно спит, а весь этот кошмар ушел, как не был. Зашуршали простыни - это она откидывала их, вставая с постели. Как быть, если она сошла с ума или у нее начались галлюцинации? Поддержать игру, наговорить ей утешительных слов, обнять, приговаривая: "Ну конечно, ты права, у меня сроду не было усов, я тебя просто разыграл..."? Или же доказывать ей, что она бредит? Из ванной донеслось журчание воды. Он открыл глаза; Аньес стояла перед ним со стаканом в руке. Она успела натянуть майку и выглядела почти спокойной.
– Вот что, - сказала она.
– Давай звонить Сержу и Веронике.
Снова она опередила его, заняв следующую позицию - в каком-то смысле разумную, но вынуждающую его самого уйти в оборону. Однако если она подговорила их участвовать в мистификации и если они так стойко держались в течение всего ужина, то с какой стати расколются сейчас, в телефонном разговоре? И вообще, зачем она все это делает? Он терялся в догадках.
– Звонить ночью?!
– запротестовал он, ясно сознавая, что допускает ошибку, дает ей в руки лишний козырь, уклоняясь от испытания, которое, он чувствовал, таит для него опасность.
– Я не вижу другого выхода, - ответила Аньес внезапно окрепшим голосом и потянулась к телефону.
– Это ничего не докажет, - буркнул он.
– Если ты их предупредила...
Едва он выговорил эти пораженческие слова, как горько пожалел о них и, спеша вновь завладеть инициативой, сам схватил трубку. Аньес молча отодвинулась на край постели и уступила ему аппарат. Набрав номер, он выслушал четыре гудка, и наконец в трубке раздался заспанный голос Вероники.
– Это я!
– резко сказал он.
– Извини, что разбудил, но мне нужно кое-что выяснить. Ты хорошо помнишь мое лицо? Ты его как следует разглядела за вечер?
– Чего?
– Я спрашиваю, ты что-нибудь заметила?
– Чего-чего?
– Ты разве не заметила, что я больше не ношу усов?
– Что ты там мелешь?
Аньес, державшая отводную трубку, сделала красноречивый жест, означавший: "Вот видишь!", и нетерпеливо сказала:
– Дай мне поговорить!
Он протянул ей аппарат, отмахнувшись от протянутой взамен второй трубки и показывая тем самым, что не придает никакого значения этому, конечно, заранее подстроенному тесту.
– Вероника!
– начала Аньес и, выслушав подругу, ответила: - Вот именно это я и хотела спросить. Предположим, я заставила тебя поклясться, что в любой ситуации ты будешь утверждать, будто у него никогда не было усов. Ты меня слышишь?
Она снова сунула ему отводную трубку, и он, кляня себя за уступчивость, прижал ее к уху.
– Так вот, - продолжала Аньес.
– Если я действительно тебя подговорила, считай, что все отменяется, забудь мою просьбу и отвечай абсолютно правдиво: ты когда-нибудь видела его с усами, да или нет?
– Нет. Конечно нет. И потом...
Вероника умолкла, и сквозь треск в аппарате до них донеслось приглушенное, как будто трубку закрыли ладонью, перешептывание; потом в разговор вступил Серж: