Ураган
Шрифт:
Вере хотелось спросить, кто была эта женщина, принесшая пакет, но она молча нагнулась, чтобы собрать с пола выскользнувшие у Андрея листки.
— Пойдем, Андрюша, разберем спокойно.
Одно за другим она переводила письма Андрею. Он слушал с закрытыми глазами, уйдя в глубокое отцовское кресло. Когда Вера, прочитав очередной листок, передавала ему, внимательно разглядывал его, щупал, разглаживал, как лепесток цветка, небрежно засушенного в страницах книги. Хотелось запомнить каждое слово, малейшую подробность записок. Бережно разложил на ладони клочки разорванной открытки.
Вот этот от Эдуарда Грили. Он пришел первым. Его привез в Париж журналист — друг Грили. Нашел в вещах погибшего с адресом и припиской: «В случае моей смерти переслать госпоже Арманс Вуазен».
А тот, совсем помятый пакетик от Барнса, он был вторым — по почте, от неизвестного. Человек писал, что получил его у санитара психиатрической больницы.
А вот третий — от Леслава Галича. Бумажку подобрал на мостовой негр-прохожий. Из тех, кто видел, как девушка выбросилась из окна двадцатого этажа. Полицейский хотел отнять бумажку, но негр уже передал ее другому прохожему. Переходя из рук в руки, бумажка исчезла. Через месяц она оказалась в Париже. К ней подклеен кусок магнитофонной ленты. Тоже помятый, надорванный, но тщательно расправленный.
Конверт в конверте; конверт в конверте. С десятком перечеркнутых и наново написанных адресов. Четыре надписанных разными почерками, на разных языках, но одними всем понятными словами простых людей мира.
Андрей сложил четыре клочка. Открытке не хватало левого верхнего края. Того самого, где должен быть синий лес. Приложил было к остальным. И тут же отодвинул, но Вера взяла бумажку и уверенно положила на место. Прижала пальцем. Так крепко, что под пурпуром лака было видно, как побелел ее ноготь.
— Значит, это была… Арманс… Боже мой, как же я могла?.. — Она отвернулась, чтобы Андрей не видел, как набухли слезами веки. — Можно написать целую книгу, как собрались эти кусочки. И, может быть, это стало бы самым главным во всем, что случилось в те дни. А я… — И во внезапном порыве, глотая слезы: — Сейчас позвоню, нет, поеду к ней… Как я ничего не понимала! И как, Андрюша, хочется все понять. Все, что твое… Все, все…
Она нежно обняла его голову и прижала к себе.
— Вера, Андрейка! — Анна Андреевна в удивлении замерла на пороге.
Сквозь распахнутую дверь из столовой доносился веселый фальцет Ивашина:
— Нет, уж черта с два! Никаким провокаторам не остановить урагана истории… Андрей, полковник, где же ты? Тут важнейший вопрос: можем ли мы вопреки всем и вся…
— Вот ураган! — с ласковой укоризной проговорила Анна Андреевна и притворила дверь. — Так до смерти у него все и будет: вопреки всем и вся… А тебе бы лечь, Андрюша, а?
— Что ты, мама!
— Да, да, — улыбаясь сквозь слезы, проговорила Вера, — у нас с ним столько дела, столько дела…
Когда они остались одни, Андрей снова как завороженный сложил вынутые из конвертика клочки открытки. Четыре. Недостает только его доли: далекого синего леса — прибежища, которого не достиг волк…
И вдруг за его спиной раздался ясный, громкий голос. Андрей сразу узнал в магнитофоне голос Галича. Лесс Галич — весельчак с улыбкой, открывающей ослепительно белые зубы, — тот самый парень, что решительно заявил: «Уж мою-то мельницу ничто не заставит вертеться против моей воли…»
Но какой трагической мудростью звучали сейчас его слова с ленты магнитофона.
Андрей закрыл глаза и прислушался. Голос Лесса оборвался.
Андрей сказал Вере:
— Поставь еще раз.
Снова отчетливо слышно каждое слово:
«Опомнитесь, люди! Есть еще время. Остановите руку преступников, занесенную над миром…»
Лента оборвалась. Андрей молча глядел на вращающийся ролик. Молча смотрела на мужа Вера.
Ласково погладила его по голове:
— Сколько еще дела… Сколько дела, Андрюша!
Август 1957 — январь 1960 Москва — хутор Эсберг (Риквере)