Чтение онлайн

— Почему не кормленные?

— Так это… — мужик развел руками. — Пьют ведь. Не до того. А голодная свинья это тебе не телка. Телка разве что языком тебе морду вылижет. А если случайно потопчет, или, к примеру, придавит, то тоже не до смерти. А свинья — нет. Свинья жрет. Вот и сожрали.

— Насмерть?

— Так это… как же не насмерть-то? От ней, почитай, и не осталось ни хрена. Ноги у ей в кирзачах были, ноги и остались. Кирзу даже свинья не берет. Крепкая вещь кирза… — мосластый похлопал себя по голенищу. — Были бы яловые или, к примеру, хром, сожрали бы и ноги. А так хоть есть что похоронить. Кирза…

Уважительно покивав, он зачерпнул стаканом портвейн. Вовочка вздохнул.

— Как же вы с четырьмя вагонами управляетесь? Телки-то, поди, дохнут?

— Дохнут, сердешные, — согласился мужик. — А что тут сделаешь? Пьем ведь…

— А если не пить? — предположил Веня.

Мосластый пристально посмотрел на него.

— Да ты нерусский, видать…

— Именно! — воскликнул коротышка. — Вот она, наудная интуиция!

— Слышь, Фикса… Как мы поедем-то? — сказал Вовочка, резко меняя тему. — Через Каунас?

Мужик пожал плечами.

— А хрен его знает. Вроде как, на Псков. Через чурок все равно насквозь поедем, не останавливаясь.

— Чейез чуок! — восхищенно повторил коротышка. Из общения с бичом он явно черпал много нового. — Кого вы называете чуйками?

— Известно кого… — мужик усмехнулся, сверкнув стальными фиксами. — Всю эту дрянь нерусскую.

— Деянь неузкую… — повторил коротышка. Глаза его блестнули отраженным светом металлических зубов собеседника.

— Ага… — мосластый снова зачерпнул портвейна.

Коротышка зачарованно смотрел на его размеренно двигающийся кадык.

— Бляди нерусские, — сказал мужик, ставя на землю пустой стакан. С каждым глотком он, казалось, не столько пьянел, сколько становился злее. — На границе пломбу на вагон ставят, запирают. Как диких зверей везут. Не дай Бог на землю ихнюю плюнем. А какая эта земля ихняя? Разве не наша она? Разве не русской кровью полита? Что же теперь, уже и не плюнуть на нее? Лопату навоза не бросить? Это ж навоз, а не говно! А хоть бы и говно… кровь можно, а говно нельзя?

— Слышь, Фикса, — снова осторожно вступил Вовочка. — Ты нам вагон-то покажи. Устали, спать ляжем.

— А нам что навозом зарастать, да? — продолжал мужик, обращаясь преимущественно к сочувственно кивающему коротышке и пропуская мимо ушей вовочкину просьбу. — Телки, они что, не срут? Они, знаешь, как срут? У-у-у… главное, непонятно с чего: уже неделю как не кормленные… А ведь поди ж ты: срут и срут, срут и срут…

Он заглотил еще один стакан, утерся, злобно стукнул кулаком по ладони.

— Они срут, а дверь опечатана. День опечатана, ночь опечатана. Что ж мы, не люди — в говне жить? — мужик скрипнул зубами. — Ты понял? Если ты русский, — живи в говне. А нерусский…

Мосластый мазнул Веню недобрым взглядом и зачерпнул портвейн.

— Фикса, оставь мне! — послышалось из темноты.

К костру возвращался молодой парень, Сашка.

— Что, ублажил? — глухо проговорил мосластый.

— Дурное дело нехитрое, — беспечно отвечал Сашка, присаживаясь на ящик и беря стакан. — Она ж пьяная, быстро отвалилась. К утру, небось, опять захочет.

— А я тебя, гада, зарежу… вот прямо сейчас и зарежу…

Мосластый стал привставать, шаря правой рукой в сапоге. Сашка отставил стакан и, не особо целясь, сильно ударил мужика в лицо. Тот опрокинулся, дернул ногой и затих.

— Всегда с ним так, — сказал Сашка, зачерпывая вино. — Человек как человек, а выпьет — за нож хватается. Ничего. Если вовремя по голове дать, засыпает. А с утра — снова человек.

Он допил и встал.

— Пойдемте, мужики, я вам вагон покажу. А за вино — спасибо. Хороший портвейн. Как вы этот свой коньяк пьете? Невкусный ведь.

Вовочка пожал плечами.

— А дядя Ваня говорит — вкусный…

«Ку-да-ту-да… ку-да-ту-да… ку-да-ту-да…» — перекликались колеса. Веня приподнялся на локте. Сквозь щели отдушин пробивался свет… значит, утро. Или день. Они ехали уже целые сутки. Или неделю. Или месяц. В наглухо закрытой, запечатанной теплушке легко теряется чувство времени. Как в том примере из школьного учебника по физике — о двух близнецах, один из которых отправляется в космос и возвращается через год, ровно на похороны умершего от старости пра-пра-пра-правнука своего брата-двойняшки. Для того, чтобы осознать принцип независимого течения времени в разных замкнутых системах, вовсе не обязательно стартовать к звездам. Вполне достаточно замкнуть человека в обычном товарном вагоне и запустить его в лабиринт железнодорожных путей, в эту бесконечную оперу, где поют речитативом колеса, солирует фальцетом курьерский, маневровые тепловозы исполняют изящный дуэт, а дежурные по станциям удивляют мир длинными ариями на громкоговорительном языке, непонятном даже им самим.

Где они теперь? Еще в Литве? В Латвии? Далеко ли до границы? И до чьей границы? Российской? Канадской? Вьетнамской?..

Внутри теплушка была разделена дощатой перегородкой на две неравные части. В одном из торцов, занимая примерно четверть вагонного пространства, высились в три ряда кипы прессованного сена. Сеном кормили животных, здесь же находилось предполагаемое место отдыха проводников. Предполагаемое — потому что данный конкретный вагон не видел своих проводников уже больше недели.

В середине, возле дверей стояла огромная бочка с водой, валялись две совковые лопаты, грабли и ведро. Все остальную площадь занимали телки, коротко привязанные за шею к длинной жерди, тянущейся вдоль стенки вагона. Когда Сашка откатил дверь, животные замычали.

— Дуры, — сказал Сашка. — Думают, что их кормить пришли. Или поить. Когда уже подохнут… а насрали-то, насрали…

Вонь в вагоне стояла невыносимая.

— Ничего, принюхаетесь, — пообещал Сашка. — Сразу говорю: навоз можно сбрасывать только на перегонах. И только в России. На станции нельзя. У чурок на территории нельзя. Хотя там никто и не даст. Завтра утром сидите тихо. Вагон закроют, опечатают и поедем. Счастливо оставаться.