Чтение онлайн

Как и мой выбор одежды и внешнего облика, также олицетворяющий полный разрыв с тем временем, когда я служил в ФБР. От агентов ФБР ожидают, что они в любое время будут выглядеть элегантно и презентабельно. Реквизированный у какого-нибудь злодея безликий коричневый «седан» — это отчасти клише, но не далекое от правды. Уйдя в отставку, я избавился от облика сотрудника Бюро, а увидев на аукционе коллекционеров «корвет», не устоял перед искушением.

Я еду по федеральному шоссе на скорости шестьдесят пять миль в час, в динамике звучит, перекрывая шум двигателя, блюз Хаунд-Дога Тэйлора «Сижу дома один». Шоссе ведет строго на север через Массачусетс, Нью-Гэмпшир и только возле живописного побережья штата Мэн, даже в это время года битком забитого отдыхающими, ненадолго ныряет в глубь страны.

Вот Уинтерс-Энд обилием гостей похвастаться не может. В него заглядывают, разумеется, туристы-походники, а также заядлые любители охоты и рыбалки, однако нашествий, как на морских и горных курортах, здесь не бывает. В общем, во всей восточной части округа Арустук одно и то же: леса, картофельные поля да холодная погода.

Я не был в родном городе с тех пор, как уехал на юг поступать в университет. Интересно, помнит ли меня кто-нибудь из соседей? Помнит ли кто-нибудь моих родителей — отец был адвокатом и членом добровольной пожарной дружины, мама работала в детском саду? Многим ли известно о той автомобильной катастрофе? Это случилось после того, как они вышли на пенсию и прожили два безмятежных года под солнцем Флориды. Я приехал к ним погостить, повез их в город, и в мою машину врезался сбоку и разбил ее угнанный «седан». Угонщика полицейские так и не нашли. Когда я похоронил родителей, мне был тридцать один год. А полгода спустя у меня произошел нервный срыв, покончивший с моей карьерой федерального агента.

Я работал в Национальном центре анализа насильственных преступлений, НЦАНП, — подразделении, задача которого состоит в том, чтобы помогать полиции, когда она об этом попросит, — работа лихорадочная, нервная. Почти в каждом деле, за которое мы брались, речь шла о человеческой жизни, а чтобы оградить каждого так, как мы считали нужным, людей вечно не хватало — и ресурсов полиции тоже. Может быть, я не смог выдержать напряжение. Может быть, меня надломила гибель родителей.

В одно октябрьское утро у меня произошел нервный и физический срыв. В предшествовавшие ему недели я становился все более и более неуравновешенным, плохо спал, пил слишком много кофе и почти непрерывно курил. У меня случилось несколько приступов самого настоящего сумасшествия — слава богу, без свидетелей, — а когда мне удавалось заснуть, я видел страшные кошмары — преступления, которые нам не удалось предотвратить: убийства, страдания и пытки под стать кровавым сценам какого-нибудь ночного телеканала. И в конце концов не выдержал.

Я оказался в госпитале Канзас-Сити. Первые дни провел в тумане, который создавали антидепрессанты, транквилизаторы и нейролептики. Обращался то в зомби, то в человека, то снова в зомби. Потом лекарства отменили и я смог вернуться домой, чтобы пройти за несколько месяцев курс лечения не столь интенсивного. А затем, как раз когда я начал прикидывать, на какое будущее может рассчитывать сгоревший на работе тридцатидвухлетний сотрудник ФБР, мне позвонил Роб Гаррет, с которым я познакомился, когда он был в Атланте начинающим оперативником ФБР. Роб предложил мне работу в его агентстве в Бостоне. Более легкого решения я еще не принимал.

В общем, с того времени, когда я в последний раз сворачивал неподалеку от канадской границы с шоссе 95, чтобы направиться в Хоултон, под моим личным мостом, так сказать, немало воды утекло.

Я еду к центру города. Ухоженные кирпичные дома, которые выглядят немного выцветшими, вполне соответствуют местному климату. Ряды похожих на коробочки магазинов, торгующих продуктами и туристской одеждой. Люди, одетые по-весеннему, — яркие краски, легкие куртки. На тротуарах беседуют парочки и играют дети, наслаждаясь субботней свободой.

Я сворачиваю на Милитари-стрит и вижу впереди кирпичные стены хоултонского Высшего суда, от которого рукой подать до районного суда и Арустукской окружной тюрьмы. Я заезжаю на парковку Высшего суда и останавливаюсь рядом с джипом «гранд-чероки», дверца которого украшена шестиконечной звездой управления шерифа. Неподалеку стоит синяя с белым машина полиции штата. Я вылезаю из своего «корвета», выглядящего здесь так же неуместно, как лыжный магазин на каком-нибудь тихоокеанском острове, надеваю кожаную куртку. Толкаю дверь суда. Деревянная табличка на стене сообщает, что управление шерифа находится на первом этаже.

Миновав распахнутые двери, я попадаю в маленькую, но опрятную комнату с горсткой столов из полированного дерева, занятых компьютерами, лотками для бумаг, разного рода личными вещами. Мужчина в форменной рубашке со значком «Дежурный» на груди смотрит на меня из-за деревянной стойки. Если не считать его и помощника шерифа, глядящего в экран компьютера, в комнате никого больше нет. На дальнем ее конце виднеются две закрытые двери, на которых что-то написано — но мелко, мне не разглядеть.

— Я могу вам помочь, сэр? — без всякого выражения произносит дежурный.

— Да, я Алекс Рурк. Мне нужно увидеть шерифа Тауншенда.

Он кивает, словно именно такого ответа и ожидал, указывает на левую дверь:

— Шеф у себя в кабинете, проходите.

— Спасибо, — говорю я.

— Алекс! — произносит Дейл, как только я вхожу в кабинет.

Дейл не совсем таков, каким я вообразил его, услышав по телефону. Его хрипловатый голос заставил меня предположить, что он обзавелся бородой, — Дейл ограничился усами и брюшком, которое только-только начало у него отрастать после сорока лет богатой углеводами диеты. Волосы на макушке поредели, от глаз расходятся морщинки, щеки начали обвисать. Он стал до жути похож на своего отца.

Пару мгновений мы занимаемся тем, чем обычно занимаются люди после долгой разлуки: приглядываемся, оцениваем, вспоминаем.

— Рад нашей встрече, Дейл, — говорю я. — Давненько не виделись.

— И я рад. Хорошо выглядишь. Как доехал?

— Нормально, — отвечаю я. — Хотя от кофе не отказался бы.

Дейл уходит в комнату персонала, я сажусь.

— Появилось что-нибудь, чего нет в присланных тобой документах? — спрашиваю я, когда он возвращается с двумя чашками кофе.

Дейл качает головой:

— Нет. На каждом допросе он несет все ту же чушь, имени своего так и не назвал. Ты с чем-нибудь похожим сталкивался?

— Да, но те люди обычно раскалывались после нескольких часов допроса. В большинстве своем они просто пытались скрыть, что уже побывали под арестом и где-то хранятся отпечатки их пальцев. — Я делаю глоток черного кофе. — Обвинение ему уже предъявили?

— Ага, — отвечает Дейл, — позавчера. Судья пришил ему неуважение к суду, поскольку он отказался назвать свое имя.