Чтение онлайн

– Давай, давай, вини во всем джин, – бормотал Уилт про себя, ковыляя к машине. – Ты сам начал об этом думать еще несколько месяцев назад. – Он залез в машину и долго сидел там в темноте, недоумевая, что. черт подери, побудило в нем фантазии насчет убийства Евы. Это же сумасшествие, чистое сумасшествие. Каким безумием было думать, что он сможет воспитать в себе хладнокровного убийцу. Откуда взялась эта идея? И почему? Ладно, Ева – тупая корова, которая портит ему жизнь постоянными попреками и увлечением восточным мистицизмом с патологическим энтузиазмом, способным свести с ума даже самого здравомыслящего мужа, но с чего это он зациклился на убийстве? Почему он стремится доказать, что он мужчина, только путем насилия? Откуда это у него? Здесь, на стоянке машин, Генри Уилт, внезапно отрезвев, вдруг ясно осознал, какое потрясающее действие оказали на него десять лет работы в техучилище. Десять долгих лет штукатуры из 3-й группы и мясники из 1-й находились под воздействием культуры, олицетворяемой Уилтом и «Повелителем мух», и столько же лет Уилт находился лицом к лицу с вандализмом, был постоянно подвержен опасности насилия, на которое всегда были готовы и штукатуры и мясники. Вот где собака зарыта. Здесь, а в нереалистичности литературы, которой он вынужден был обучать. В течение десяти лет он служил потоком, по которому путешествовали такие воображаемые существа, как Ностромо, Джек и Пигги, Шейн, существа, которые действовали, и чьи действия приносили результаты. И все это время он видел себя как бы отраженным в их глазах, беспомощным пассивным человеком, целиком зависящим от обстоятельств. Уилт покачал головой. И вот это все плюс несчастья последних двух дней, и вылились в полупреступление – символическое убийство Евы Уилт.

Он завел машину и выехал со стоянки. Сейчас он поедет к Брейнтри. Они еще не спят и будут рады ему. Кроме того, ему необходимо выговориться. За его спиной, на строительной площадке летали и падали в грязь, гонимые ночным ветром, его записки о насилии и распаде семьи.

– Природа так похотлива, – заметила Салли, освещая фонарем водоросли через иллюминатор. – Посмотрите на камыш. Он определенно прототип фаллоса, не так ли, Джи?

– Камыш? – переспросил Гаскелл, беспомощно разглядывая карту. – Камыш меня не вдохновляет.

– Схемы, похоже, тоже.

– Карты, детка, морские карты.

– Ну и где мы?

– А черт его знает. Мы или в Лягушачьем плесе или в проливе Фен. Точнее сказать не могу.

– Предпочитаю последнее. Обожаю проливы. Ева, солнце мое, не выпить ли нам еще кофе? Я хочу не спать всю ночь и дождаться восхода над камышами.

– Без меня, – сказал Гаскелл. – Я сыт по горло прошлой ночью. Этот сумасшедший парень с куклой в ванне, да еще Шей порезался. Для одного дня более чем достаточно. Кто как. а я в койку.

– На палубу, – сказала Салли, – будешь спать на палубе, Джи. Ева и я – в каюте. Втроем там тесно.

– Втроем? Да с этими сиськами вас никак не меньше пяти. Ладно, я сплю на палубе. Нам придется пораньше встать, чтобы сняться с этой проклятой мели.

– Капитан Прингшейм посадил нас на мель, не так ли, крошка?

– Это все карты виноваты. На них не указаны точные глубины.

– Знай ты, где мы находимся, так, возможно, обнаружил бы, что и глубина указана. Какой толк знать, что глубина три фута…

– Морских саженей, дорогая, морских саженей.

– Три морские сажени в Лягушачьем плесе, в то время как на самом деле мы в проливе Фен.

– Ну, где бы мы ни были, самое время начать молиться, чтобы был прилив и снял нас с мели, – сказал Гаскелл.

– Господи, Гаскелл, ты у нас ловкач, – сказала Салли.

– Отчего ты не мог держаться посредине реки? Нет же, тебе потребовалось на всех парах рвануть по этому ручейку и вляпаться прямо в грязь. И все почему? Из-за этих чертовых уток.

– Болотные птицы, детка. Не просто утки.

– Ну пусть болотные птицы. Ты захотел их сфотографировать, и в результате мы попали туда, куда никто в здравом уме на катере не полезет. Кто, ты думаешь, здесь может появиться? Джонатан по прозвищу Чайка?

Ева на камбузе варила кофе. На ней было ярко-красное эластичное бикини Салли, которое ей было маловато. В некоторых местах она из него выпирала, тогда как в других оно так натягивалось, что подчеркивало больше, чем скрывало. Но это все же лучше, чем ходить голой, хотя Салли сказала, что ходить голой – значит быть эмансипированной, и пусть она вспомнит индейцев с Амазонки. Ей надо было бы взять свои вещи, но Салли торопила ее. А теперь у нее только лимонная пижама и бикини. Честно говоря, Салли здорово раскомандовалась.

– Эластик двойного назначения, крошка, – сказала Салли. – К тому же у Джи пунктик насчет пластика, правда, Джи?

– С точки зрения биодеградации да.

– Биодеградации? – переспросила Ева в надежде быть посвященной в еще один аспект женской эмансипации.

– Пластиковые бутылки, которые разлагаются, вместо того чтобы валяться повсюду, образуя экологическое болото, – сказала Салли, открывая иллюминатор и выбрасывая за борт пустую пачку от сигарет. – Это дело жизни Гаскелла. Это и утилизация отходов. Вечная утилизация.

– Правильно, – подтвердил Гаскелл. – На сегодняшний день запланированное устаревание в автомобильной промышленности нас уже не устраивает. Что нам нужно, так это встроенная биодеградационная растворимость в кратчайший срок.

Ева слушала, и хоть ничего не понимала, зато ощущала себя в центре некоего интеллектуального мира, далеко превосходящего тот, в котором существовали Генри и его друзья с их скучными разговорами о новых курсах лекций и студентах.

– У нас есть компостная куча в углу сада, – сказала Ева, наконец сообразив, о чем идет речь. – Я туда сбрасываю картофельные очистки и другие отбросы.

Гаскелл возвел глаза к крыше каюты. Поправка. К верхней палубе.

– Кстати, об отбросах, – сказала Салли, любовно поглаживая Евин зад. – Интересно, как там у Генри дела с Джуди?

Ева содрогнулась. Забыть о Генри и кукле в ванне было невозможно.

– Не могу понять, что на него нашло, – сказала она, хмуро взглянув на хихикнувшего Гаскелла. – Он мне никогда не изменял, и все такое. Он не такой, как все… У Патрика Моттрама постоянно шашни с разными женщинами, но Генри всегда был порядочным в этом отношении. Он тихий и не очень напористый, но никто не может назвать его шлендрой.

– Ну конечно, – сказал Гаскелл, – у него предубеждение против секса. Просто сердце разрывается, как его жалко.

– Не понимаю, почему вы считаете, что если он мне не изменяет, значит, у него не все в порядке, – обиделась Ева.

– Джи имел в виду не это, правда, Джи? – сказала Салли. – Он считает, что в браке должна быть настоящая свобода. Никакого господства, никакой ревности, никакого чувства собственности. Джи, я верно говорю?

– Верно, – кивнул Гаскелл.

– Знаешь, как проверяется настоящая любовь? Ты смотришь, как твоя жена трахается с другим, и все равно продолжаешь ее любить, – продолжала Салли.