Чтение онлайн

Члены семьи Ермакова показали, что он никогда сам не садился за руль служебной машины, ездил только на заднем сиденье справа. Таким образом, предположение следователя о том, что преступник ошибся в выборе жертвы, не подтвердилось. Сам Ермаков, допрошенный в больнице после операции по извлечению пули из мышечной ткани в районе левого тазобедренного сустава, заявил, что не представляет, кто и с какой целью мог устроить покушение на него. Он высказал предположение, что преступник спутал его с кем-то другим, так как в их подъезде живут многие серьезные бизнесмены.

Там же, в приемном отделении ЦКБ, после того как выяснилось, что опасности для жизни Ермакова нет, его жена сделала заявление, в котором утверждала, что организаторов этого покушения следует искать среди мужей женщин, с которыми ее супруг имел интимные отношения. Она назвала восемь фамилий и заявила, что преступника нужно посадить не за то, что он стрелял в ее мужа, а за то, что не отстрелил ему того, что следовало отстрелить.

С учетом личности потерпевшего и его причастности к важнейшим государственным секретам расследование этого преступления поручено Федеральной службе безопасности.

– Что означает, что о результатах его мы никогда ничего не узнаем, подвел итог своего доклада капитан Евдокимов и замолчал, ожидая вопросов.

Вопросов по существу не было. Нифонтов лишь поинтересовался:

– Сам-то не засветился?

– Нет. Даже удостоверения не пришлось предъявлять. Начальство думало, что я из опергруппы, а опера - что я с кем-то из начальства.

– Куда, говоришь, его ранило?
– уточнил Голубков.

– В мышечную ткань в районе левого тазобедренного сустава, сзади, повторил Евдокимов.

– В жопу, что ли?

– Можно сказать и так.

– На Ермакове был бронежилет?

– Нет.

– Ты сам на будку залезал?

– Не преминул.

– И что?

– Позиция - лучше не бывает. Подъезд - как на ладони. Всего в пятидесяти метрах. Хорошо освещен. Стрельба лежа с упора. При желании он мог бы пристрелить человек пять. С полной гарантией. И никто не успел бы даже понять, что происходит.

– Спасибо, отдыхай, - кивнул Нифонтов.
– Рапорт напишешь завтра.

Капитан Евдокимов вышел. Нифонтов обернулся к полковнику Голубкову:

– Понял?

– Да. Снайперский "аншутц" с лазерным наведением. Это было не покушение.

– Что?

– Похоже на предупреждение.

– Но водитель убит.

– Значит, очень серьезное предупреждение.

– О чем?

Полковник Голубков только пожал плечами:

– Знать бы.

Нифонтов поднялся из-за стола, постоял у окна, за которым разгорался свежий майский рассвет, и вернулся в кресло. Еще раз прочитал текст, застывший на экране монитора:

"2.34. Первый пилот Веденеев: "Встретил однажды друга детства. Еще пацанами вместе голавлей ловили. На Кубани, под Белореченкой..."

Странная история. Очень странная. Что-то в ней было не то.

Нифонтов решительно проговорил:

– Вот что, Константин Дмитриевич. Сегодня же летишь в Краснодар. Прямо сейчас. Борт возьмем у военных. Два часа туда, два часа там, два часа обратно. Самолет будет тебя ждать. Мы сейчас не в том положении, чтобы отмахиваться от любых мелочей.

Голубков кивнул:

– Согласен. Я и сам хотел это предложить.

Через двадцать минут все было улажено. Полковник Голубков уехал на аэродром. Нифонтов выключил компьютер.

Ночь кончилась. Длинная была ночь. Можно было ехать домой и пару часов поспать.

Но перед тем как выйти из кабинета, он сжег в камине шифрограмму от Пастухова.

Взглянул на часы. 5.30. В Забайкалье - 11.30. Группа Пастухова уже должна быть на подходе к объекту.

Глава IV

Объект обнаружил себя слабым свечением облаков, скопившихся на южной стороне перевала. Источник света лежал где-то очень далеко, внизу, был размытым, неявным. Так за многие километры дает о себе знать присутствие большого города.

С цифры "480" стрелка высотомера долго сползала на "430", потом спуск стал круче: "380", "З00", "160". Наверху остались мертвые скалы, словно бы источавшие дикий мороз, накопленный за бесконечную зиму. Помутнел, а потом и вовсе исчез ледяной диск луны. Стало теплей. Камни на осыпях уже не звенели, а глухо шуршали под ногами. Пелена облаков, казавшаяся сверху плотной, обернулась разреженным туманом, хмарью. Видимость ухудшилась, водяная пленка покрыла металл автоматов и оптику биноклей. Ориентиры исчезли, лишь ощущение спуска и отсвет далеких огней позволяли не сбиться с курса.

И как всегда бывает, когда приближаешься к концу пути, тянуло ускорить шаг, чтобы побыстрей оказаться дома. Что часто и приводит к самым большим ошибкам. Но сейчас нам это вроде бы не грозило, потому что в конце маршрута нас ждал не дом.

Что угодно, но только не дом.

По мере того как стрелка высотомера отклонялась влево и сокращалось расстояние до объекта, мной все больше овладевало чувство тревоги. И ребятами, судя по всему, тоже: на коротких привалах обходились почти без слов, а при движении руки машинально ложились на ухватистые рукояти и стволы "каштанов".

"140".

"115".

Туман поредел. Стали выше и гуще лиственницы и сосны, зачернел еловый подлесок. Мертвая тишина плоскогорья сменилась глухими шумами леса, птичьей возней в кустах, пролетами спугнутых нами сов. Появились первые следы человеческой деятельности: вырубки, пара мелких галечниковых карьеров и один побольше, каменоломня - с остовом брошенного экскаватора и полуразвалившимся шиферным сараем. От каменоломни вниз вела узкая каменистая дорога.

Но близкое присутствие людей не радовало, а настораживало еще больше. Недаром, видно, охотники-промысловики говорят, что в глуши страшней всего встреча не с шатуном или росомахой, а с человеком.