Удача
Шрифт:
– Прошу вас, Майкл, угощайтесь чем Бог послал.
Я кивнул, открыл бутылку пива и стал медленно наливать его в высокий стакан, а Скуратов, следя за тем, как толстая пена поднимается по стеклу, спросил:
– Скажите, Майкл, а сколько денег вы намерены вложить в бизнес, каким бы он ни был?
Я закончил наливать пиво, аккуратно поставил бутылку на стол, потом отпил глоток, облизнул губы и, посмотрев Скуратову прямо в глаза, сказал:
– Хорошее пиво, свежее… А насчет денег – я думаю, миллионов пять – десять.
Скуратов поперхнулся и выронил папиросу.
При этом он сбил локтем бронзовую статуэтку голого юноши с крылышками на щиколотках, и она с грохотом покатилась по столу.
Дверь резко распахнулась, и на пороге показались оба братка.
В руках у них были стволы, направленные на меня.
Скуратов, одной рукой зажимая рот в приступе кашля, другой сделал повелительный жест – дескать, убирайтесь, все в порядке.
Братки исчезли, сверля меня глазами, а Виктор Васильвич Скуратов, наконец прокашлявшись, сказал:
– Извините. Все никак не могу отвыкнуть от «Беломора». Сами знаете – такой горлодер…
Потом он поставил статуэтку на место и, глядя мимо меня, осторожно спросил:
– Я не совсем расслышал… Сколько, вы сказали?
Глава 6 ГУТЕН ТАГ, ГЕНОССЕ МЮЛЛЕР!
Проснувшись, я потянулся и открыл глаза.
За окном легкий ветерок шевелил тихо шелестевшую листву тополя, доносились гудки автомобилей, крики детей и прочий городской шум.
Я лежал в постели один и это доставляло мне немалое удовольствие.
Женщина, тем более красивая женщина – это хорошо. Но жизнь одинокого мужчины тоже не так плоха, как может показаться на первый взгляд.
Это – свобода.
Тебе не нужно помнить о том, что рядом с тобой находится существо, присутствие которого нужно постоянно иметь в виду при всех своих передвижениях и действиях. Я не говорю, что это плохо, наоборот, иногда это доставляет удовольствие и даже наслаждение, но, как говорится, сделав вдох, нужно не забыть сделать выдох.
Вот и я сейчас – выдох, ноги на ширине плеч.
Один в тихой комнате, за окном лето, где-то в доме ходит ирландская красавица Молли, которая по первому требованию принесет завтрак и не будет при этом задавать лишних вопросов – куда да когда…
Бодренько вскочив с постели, я позвонил в старинный колокольчик, стоявший на каминной полке и направился в ванную.
Напевая свою любимую песенку «Ничего на свете лучше нету», я встал под душ и добрых пятнадцать совершал водные процедуры, намыливаясь душистым мылом, которое пахло полынью. Наконец я весь аж заскрипел от чистоты и свежести и вылез из итальянской душевой кабины. Посмотрев на себя в огромное зеркало, я увидел не очень знакомого крепкого парня, который улыбался, как школьник в первый день каникул.
Свое тело я узнал, конечно, сразу, а вот лицо…
Здорово поработали немецкие косметологи, ничего не скажешь.
Приблизившись к зеркалу, я поворачивался так и этак, придирчиво рассматривая свое новое табло. Нет, догадаться можно было, но для этого требовалось знать меня долго и близко. А людей, которые имели такое удовольствие, на американском континенте вроде бы не было.
Разве что Рита приедет…
Ну вот.
А все так хорошо начиналось – проснулся один, свободный, этакий одинокий пират, все отлично, впереди великие дела, и на тебе – вспомнил о Рите…
Конечно, воспоминания о ней были исключительно приятны, но когда вспоминаешь о женщине, с которой у тебя связано столько хорошего и нежного, перестаешь принадлежать исключительно себе.
Начинаешь думать, желать, и это, между прочим, вредит делам.
Накинув мохнатый халат, я туго подпоясался и, выйдя из ванной, увидел рыжую зеленоглазую Молли, которая заботливо расставляла на столе завтрак, достойный английского лорда.
Она повернулась ко мне и, улыбнувшись, сказала:
– Доброе утро, сэр Майкл!
– Доброе утро, мисс Молли, – ответил я.
Такое старинное обращение друг к другу мы практиковали уже третий день, и это доставляло нам обоим удовольствие.
А еще я научил Молли говорить по-русски «овсянка, сэр», и теперь каждый раз, принося мне какую-нибудь еду, она торжественно провозглашала с милым акцентом:
– Овсьянка, сэр!
«Сэр» у нее получалось, естественно, без всякого акцента, зато от ее «овсьянки» я кайфовал, как кот от валерьянки.
Закончив сервировку, Молли придирчиво осмотрела стол и сказала:
– Овсьянка, сэр!
Я почувствовал, как дурацкая улыбка растягивает мой рот, а кроме того…
Кроме того – мне захотелось крепко и нежно обнять Молли.
Вот, блин, приехали.
Ну что это такое – стоит рядом со мной появиться красивой девушке, и я уже готов! А как же Рита? Да я и Риту не прочь обнять! Крепко и нежно.
И как это теперь называется? То ли я кобелина позорный, который под каждую юбку нос сует, то ли, если говорить другим языком – любвеобильный мужчина с просторным сердцем.
Ну, это кому как больше нравится.
Тут я, к счастью, уловил запах, исходивший из-под фарфоровой крышки, которая прикрывала что-то, лежавшее на фарфоровом блюде, и этот инстинкт, тоже, между прочим, один из основных, победил любовную лирику.
Я почувствовал, что во мне проснулся аппетит, а любой нормальный голодный мужчина, если его поставить между женщиной и едой, выберет еду.
Потом можно и женщиной заняться, но сначала – еда.
Закон жизни!