Чтение онлайн

Мы шли к двери, когда она вдруг остановила меня.

— Завтра утром будет сканирование.

Я кивнул.

* * *

В тот вечер дочери причёсывали друг друга.

Они расстелили на полу плед и зажгли свечу. Внутри этого пространства, созданного пледом и свечой, старшая заплетала косички младшей.

Это был какой-то бессистемный процесс. Само плетение косичек было бесконечным движением рук, волосы заплетались, расплетались, снова заплетались.

Я не просто наблюдал за ними. Я был частью пространства.

Пространство это было старше детей. Старше меня.

Мы, дети и я, находились внутри того, что всегда было и всегда будет.

Старшая вдруг остановилась. Её пальцы застыли в воздухе, зажав прядь волос младшей. Взгляд был устремлён в какую-то точку на белой стене.

Я не следил за её взглядом, никакого смысла в этом не было. Внимание её не было обращено наружу. Оно целиком и полностью зависло где-то посередине между внутренним и внешним миром.

От неё исходила какая-то мощная волна. Она была ребёнком, на минуту замершим в совершенно будничной ситуации. И тем не менее эта пауза как-то приглушила всё вокруг неё. Приглушила и обострила. Мы, её сестра и я, мгновенно насторожились.

Сколько это продолжалось? Секунд пятнадцать.

Потом она заметила, что мы наблюдаем за ней. Посмотрела на меня. И засмеялась, одновременно радостно и смущённо.

Мы оба знали, что у нас, в этот, на первый взгляд совершенно непримечательный момент, возникла какая-то общность, которой прежде не было.

— Иногда, — объяснила она, — я смотрю в одну точку, а всё остальное исчезает. А потом я возвращаюсь к себе домой.

Она снова взялась за плетение косичек.

Я знал, что в этом мгновении таится ключ. Но я не знал, к чему. Что путешествие в сознание Симона в клинике сегодня утром, пространство плетения косичек, и теперь вот это — то, что старшая сказала о возвращении домой, всё это составляет единое целое. Как будто действительность исполняет какую-то мелодию, которая настоятельно требует внимательных слушателей.

Я посидел с девочками, пока они не уснули, и ещё какое-то время после.

Их погружение в сон проходило несколько фаз, словно они были водолазами, которые медленно опускаются в голубую пучину сна.

Сначала выравнивалось дыхание. Но тела ещё таили лёгкое беспокойство — отголоски дневных занятий.

Потом приходило тепло. Они разогревались.

Тогда я приподнимал их одеяла, махал ими и снова укрывал их.

Я делал это несколько раз. И начинало казаться, что у них устанавливается какая-то ночная температура.

А потом они проваливались в глубокий сон.

Он наступал моментально. И с этого мгновения они, по сути дела, покидали помещение, где находились. Как будто, пока мы с ними не спали, между нами существовала постоянная связь. В ту минуту, когда в своём погружении они доходили до глубокого сна, связь эта прерывалась.

Как будто сон предупреждает нас о том, что будет, когда мы умрём и покинем друг друга.

* * *

Когда я появился на следующее утро, ассистенты уже трудились вовсю. Установили три сканера, подготовили три халата.

— Пациентка — пожилая женщина, — сказала Лиза, — она потеряла зрение, когда ей было девять, несчастный случай, травма роговицы глаз. У неё ушло семь лет на то, чтобы принять свою слепоту, это был тяжёлый процесс. К нам она ходит полгода, всё это время мы работаем с её горем. Сегодня попробуем добраться до самого события, я предупредила её, что ты будешь с нами.

Она подошла ко мне вплотную. Как она делала, когда хотела сообщить мне что-то важное.

— Мне всегда хотелось найти, — сказала она, — человека, который может пойти со мной внутрь. В такие глубины. Может быть, это ты?

Я не знал, как ответить. Я знал кое-что ей неизвестное. И знал, какую цену придётся заплатить, если последовать за ней.

*

Пациентке на вид было под восемьдесят. Вместе с ней вошёл водитель, он придержал дверь. Одета женщина была элегантно, её сопровождала собака-поводырь, коричневый королевский пудель.

Собака не отходила от неё ни на шаг, демонстрируя спокойствие и неусыпное внимание. Когда на женщину надели халат и помогли сесть в кресло внутри сканера, пудель пристроился у её ног.

Ассистенты накрыли собаку белым покрывалом, конечно, тоже с датчиками, позволяющими снимать данные и собачьего организма.

Я пожал ей руку и представился. Казалось, она перевела взгляд на меня.

Она улыбнулась, почувствовав моё удивление, — с обострённой чувствительностью, которая нередко встречается у слепых людей.

— Так легче общаться, — объяснила она, — да и для самолюбия это не вредно: я научилась следить глазами за звуком, чтобы разговор получался хотя бы немного более естественным. Но я действительно ничего не вижу.

Она задержала мою руку в своей, а её невидящий взгляд и её внутреннее внимание были вопрошающе обращены к Лизе.

— Питер будет следить за голограммой, — пояснила Лиза. — И описывать вам то, что мы видим, то, что будет появляться на голограмме. А я буду заниматься приборами.

Она включила сканер. На пустом стуле выросло голубое изображение тела женщины.

Рядом с ним лежала сотканная из света собака. Верный поводырь оказался в поле захвата сканера и стал частью проекции.

Ассистентка принесла три шприца. Слепая провела рукой по предплечью, нащупала вену и с поразительной точностью сама сделала себе укол. И снова, почувствовав моё удивление, посмотрела на меня незрячими глазами и улыбнулась. Я протянул руку Лизе, почувствовал тонкую иглу, слабое болезненное ощущение и прохладу солевого раствора кеталара.