Чтение онлайн

— Ты одобряешь буржуазные стереотипы того, что достойно осмотра во время отпуска. Так какая же разница между ними и буржуазными стереотипами национальных характеров, так тебе претящими?

Он закрывает глаза.

— Если мне позволят чуточку вздремнуть, я сумею найти сокрушающий ответ.

Бел говорит:

— «Как пали сильные». [24]

— Кыш! — Он складывает руки на животе.

Питер откидывается на локоть лицом к ней.

— Этого типа ведь на редкость трудно понять? Так мне говорили.

— Общее положение достаточно ясно.

Бел журчит:

— Кэт редактировала перевод одной из его книг.

— Бог мой! Неужели?

— Не редактировала. Просто считывала верстку.

— Она практически переписала перевод.

— Ну, если так ты определяешь две-три небольшие поправки…

Она предостерегает Бел. Пытается предостеречь. От ее взгляда уклоняются. Бел так не поймаешь.

— Ну и в чем заключается общее положение?

Она колеблется, потом ныряет вниз головой.

— Что существуют всевозможные категории знаков, при помощи которых мы общаемся. И одна из наиболее подозрительных — это язык; для Барта главным образом потому, что язык был очень сильно испорчен и искажен структурой капиталистической власти. Но то же самое относится и ко многим другим несловесным системам знаков, с помощью которых мы общаемся.

Питер жует стебелек.

— Вы имеете в виду рекламу и все прочее?

– Это наиболее наглядная сфера манипулирования. Личное общение часто тоже, по сути, рекламирование. Неверное — или просто неловкое использование знаков. (Уже поздно остановиться, ты в ловушке.) Фраза есть то, что говорящий подразумевает, что она подразумевает. То, что он втайне подразумевает, что она подразумевает. Но это может быть и прямо обратным. То, что он не подразумевает, что она подразумевает. То, что она подразумевает, дает представление о его истинной натуре. Его истории. Его интеллекте. Его честности. И так далее.

Пол говорит будто бы во сне:

— Пока все, касающееся смысла, не приобретает значение. Кроме самого смысла. «Передайте мне соль» — превращается в многознаковую структуру. А злосчастную чертову соль так и не передают.

Кэтрин улыбается.

— Иногда.

— Немчура, — кряхтит Пол. — Не француз.

— Заткнись и спи, — говорит Бел.

Питер подает сигналы: я серьезный человек. Он даже говорит медленнее.

— Тип, ну, тот, который рассказывал о нем… что-то там плел про то, что религия средних классов — набор банальностей, это верно?

— По-моему, он сказал «этос».

— Потому что оригинальность разрушительна — так?

— Это зависит от контекста.

Бел смотрит на склоненную голову сестры. Взвешивающе.

— Как?

— Существуют контексты среднего класса, которые требуют, чтобы вы были оригинальны. Остроумны. Даже революционны. Но контекст — это своего рода контрзнак. Бьющий козырь.

Бел говорит:

— Например, как быстро вы засыпаете после обеда, кончив проклинать общество, которое позволяет вам засыпать после обеда.

Пол бормочет:

— Я это слышу.

Питер не дает отвлечь себя.

— То есть реальная оригинальность должна быть активно революционной? Так? Вот к чему подводил этот тип.

— Мне кажется, люди вроде Барта больше заинтересованы в том, чтобы заставить людей осознать, как именно они общаются и пытаются контролировать друг друга. Отношение между демонстрируемыми знаками, словесными или нет, и реальным смыслом того, что происходит на самом деле.

— Но прежде вы должны изменить общество, не так ли?

— Остается надеяться, что более глубокое осознание приведет к этому.

— Но я вот о чем… понимаете… если все сводится к выборке людских банальностей, то это просто наблюдение за словами. Ну, как наблюдение за птицами. Или нет?

— Полагаю, что даже от орнитологии есть своя польза.

— Но вряд ли первостепенная, верно?

— Была бы первостепенной, если бы птицы служили базисом человеческого общества. Каким является общение.

– Она видит уголком глаза — ведь все это время глядит она на Эмму, — что он кивает. Как если бы она что-то доказала. Она осознает, и это очень просто, что ненавидит его; хотя он порождение случая, невежда, как таковой он начинает зарабатывать свое право быть эмблемой, жутким знаком, потому что он испытывает — или дразнит — не Барта и семиотику, но ее. Он подразумевает детскости мелких мужчин вроде: почему ты мне не улыбнешься, что я такого сделал, пожалуйста, относись с уважением, когда я слежу за своим языком, я же знаю, что тебе не нравится мой язык.

Эмма внезапно приподнимается и садится, потом идет к матери и шепчет ей на ухо. Бел обнимает ее, целует в щеку, ей придется подождать.

— По-вашему, это может дойти по телеку?

— Что может?

— Ну, этот тип, Барт. То, что вы мне только что говорили.

— Мне кажется, по самой сути это надо читать.

— Вас не заинтересовало бы? Набросайте парочку-другую идей, я хочу сказать: если эти знаки не все словесные, они могут дать такой материальчик для иллюстраций…

Она бросает на него быстрый взгляд. Своим стебельком он подталкивает какое-то насекомое в траве, нагнув голову; длинные песочно-рыжие волосы. Она снова смотрит на Бел, а та улыбается ласково, смертоносно, обнимая Эмму одной рукой.

— Я вовсе не специалист по нему. Вовсе нет. Есть сотни…

Он ухмыляется ей.

— Специалисты пишут паршивые сценарии. Их используют для проверки. Ну, для интервью. Я всегда предпочту кого-то, кто знает суть. Кто сама до всего дошла.

Бел говорит: