Трюкач
Шрифт:
– Ты кто? – спросил севшим голосом «Петр-первый», когда Ломакин таки перевернул «скелет».
– А ты кто?! – хмуро спросил Ломакин, не выпуская из рук молотка-топорика. Мол, я тебя, конечно, освободил, но не для того, чтобы отвечать на твои дурацкие вопросы, а для того, чтобы выслушать твои ответы, – и не вздумай давать дурацкие ответы, за- ссанец!
Что да, то да. Стоило «Петру-первому» зашевелиться, попытаться сесть, и густо поперло вонью. Еще бы! Почти сутки без параши – куда? под себя…
– Мне нужно… в ванну, – попросился «Петр- первый».
– Давно оттуда? – невольно хмыкнул Ломакин.
– Ты кто?! – повторил «Петр-первый» и опасно сверкнул глазами: кто бы ни был освободитель, поостерегся бы шутить над… не знаешь ты, освободитель, над кем шутишь! Крутой деловар перед тобой, пусть и неказист.
– Я-то… – Ломакин запнулся и вдруг осенило: -… племянник бабы Аси. Ты-то что здесь делаешь, хмырь?! Это ты там, в коридоре, кровянку размазал? Кому?!
– Ка… какую… Чего?! Это не я! Я тут был! Ты же сам меня того… Я просто по обмену пришел!
– Обживался?! Под ванной?! Где баба Ася, хмырь?! Она не зря, значит, мне писала! Ты, значит, и есть по обмену?! Ну-ка, пошли! Пошли, говорю! Сейчас ментовку вызову – и поглядим! – Он выволок «Петра-первого» из обломков, встряхнул, поставил на ноги и упредил: – Только попробуй брыкнуться! Видал? – и показательно постучал молотком-топориком по своей раскрытой ладони. – Ну, если вы мне бабу Асю жизни лишили, сучары, я тебя тут и положу!
– Не надо ментовку. Ты не понимаешь, мастер…
Ломакин чуть было не вскинулся на «мастера».
(узнал все-таки «Петр-первый»!), но удержал лицо – просто форма обращения к любому: был «мастером» клиент-Мерджанян, теперь и племянник – «мастер».
– Я тебе не мастер, понял, хмырь?! Где баба Ася?! У нее нет никого! И пузырьки! Она даже кефир не пила – в нем четыре градуса! Споили бабу Асю?! Отравили, сучары?! Ну ты, хмырь! Говори! Эх, не успел я, не успел! Сутки, считай, из Саратова машину гнал! Где баба Ася, хмырь?!
При упоминании о машине «Петр-первый» невольно дернулся к двери, за которой – трупы, трупы. Понятно. Где баба Ася – животрепещущий вопрос.
Но где, на месте ли, «жигуль» – вопрос не менее животрепещущий.
– Ку-у-уда?! – поймал Ломакин «Петра-первого» на прием, завернул тому руку за спину.
– Пс-с-сти! – просвистел «Петр-первый». – Дурак! Уф-ф, дурак ты, мастер… – он побаюкал ноющую руку (отпустил Ломакин, отпустил – куда тот денется! но продемонстрировать возможности надо, чтобы знал!). – Там… моя машина!
– Нет там никакой машины! Я на своем… (сверк!) «жопике» подъехал – ни одной машины не было.
– Точно? – «Петр-первый» упал тоном. Значит, еще и минус «тачка» ко всем остальным н-неприятностям.
– Вру! – эдак грубовато, с рабоче-крестьянским юморком буркнул Ломакин. Он интуитивно поймал волну работяги, племянника из Саратова. Не соскользни! – Где баба Ася, хмырь?!
– А я знаю?! – неожиданно-плачуще выдавил «Петр-первый». – Меня самого… меня…
– Кто?! – искусственно зверея, рявкнул Ломакин.
– А я знаю?! – зациклился «Петр-первый». Да никакой не «Петр-первый»! Деловар фирмы «Этаж» более походил сейчас на царевича Алексея с картины Ге – ломкий-нескладный-маловолосый-удрученный. – Дай позвонить, мастер. Ну, дай. Пойми, надо! Сам поймешь, поверь.
– Что-то не верю я тебе. Не верю! Ты же мне ничего не говоришь! Ты что под ванной делал?! Ты куда бабу Асю дел?! Ты ее хотел зарыть, а комнату – себе?! Ты что думаешь, мы – быдло?! Газет не читаем, не знаем, как это теперь делается?! Вы ведь, шакалы, думали: у бабы Аси никого не осталось, да?! А я вот он! Да я завтра телеграмму дам в Саратов – сюда весь наш парк примчит на своих колесах, ребра монтировками пересчитаем каждому, понял, хмырь?! Чья кровь, сучара?! Чья?! Ну, ответь, если умный! – он напустил на себя проницательность работяги, которому выдалась возможность доказать себе и миру – не дурнее вас, умные! – Там кто?! В той комнате?! – и сделал шаг к двери Гургена.
– Не надо! – гакнул гортанью деморализованный Петр-Алексей. – Не ходи туда!
– Тогда звоню ментам! – решил Ломакин, отступая на шаг. Еще бы он вернулся в КОМНАТУ! Бит фиг! – Что-то не нравится мне у вас, не нравится! – Он взялся за телефонную трубку, но не сдернул ее с рычагов. Наоборот, вжал поплотнее. Потому что…
Потому что телефон разразился оглушительным звоном. Или ему показалось, что оглушительным. Им обоим показалось. Тишина-то устоялась МЕРТВАЯ.
– Не снимай! Не надо! – снова гакнул Петр- Алексей.
Ломакин не снял. Он в долю секунды прикинул: либо те, кто наслал сюда бригаду (ту или иную), либо, что наиболее вероятно, Гурген с Газиком опять нахрюкались до неутолимой жажды междугороднего общения и домогаются Ломакина. Нет, он им сам позвонит, из «жигуля», по сотовому. Иначе весь имидж саратовского племянника – к чертям собачьим-ротвейлерным-ризеншнауцерным. Петр-Алексей – вот он, рядышком. Поди истолкуй правдоподобно работягу-саратовца, осмысленно отзывающегося на междугородний звонок в питерской квартире, куда в кои веки зашел бабаньку проведать!
Они оба-два с дрожью в поджилках переждали звонок. Не от страха дрожь, от нетерпения. Петр- Алексей знал, что времени – чуть. Ломакин знал, что времени – даже не чуть, просто нет! Он-то, Ломакин-то, успел УВИДЕТЬ «комнату Синей Бороды», соответственно успел оценить обстановку. А царь-царевич от фирмы «Этаж» всю передрягу отсидел-отлежал, закукленный в ванне, НЕ ЗНАЛ царь-царевич, что кто-то уцелел и слинял за подмогой, солоненковец-петрыэлтеровец – именно Ломакину без разницы. А внезапно объявившемуся племяннику – тем более. Он, племянник бабы Аси, дурак, да?! Ничего не понимает, да?! Вот и объяснил, умный! Или дурак объяснит самому себе сугубо по-своему: снова кроликов повадились резать на виду сдвинутой по фазе бабаньки, чтобы окончательно ее в могилу свести?! и взятки гладки?! сучары хитроумные! А н-ну, говори, хмырь!