Чтение онлайн

— Такие истории не забываются. Въедаются в память. Не говоря уже о ее матери, как ее звали, кажется, Кольбрун? Если я правильно помню, она покончила с собой.

— Да, история кровавая, от начала до конца. Ужас смертный, настоящая трагедия, — сказал Эрленд.

Спросить его про боль в груди по утрам? Нет, как-нибудь в другой раз. Он ведь сразу определит, что я смертельно болен, направит в больницу, и через неделю я уже буду петь в хоре с ангелами. Зачем мне лишние плохие новости, и так хватает. Лучше помолчим об этом.

— Вы говорили, ваш визит ко мне связан с убийством на Северном болоте, — напомнил врач.

Эрленд тряхнул головой, словно очнулся ото сна.

— Да-да, видите ли, Хольберг, жертва, вероятно, является отцом девочки из Кевлавика, — сказал Эрленд. — Ее мать всегда так говорила, Хольберг же ни подтверждал, ни отрицал. Он признавал, что половое сношение имело место, но доказать, что он Кольбрун изнасиловал, так и не смогли. Часто в таких делах маловато улик. Вот мы и копаемся в прошлом этого человека. Девочка заболела, когда ей шел четвертый год, и вскоре умерла. Можете рассказать мне, как было дело?

— Не вижу, как это может быть связано с убийством.

— А вам и нет нужды, это наше дело. Будьте так добры, ответьте на мой вопрос.

Врач оценивающе посмотрел на Эрленда.

— Лучше мне сразу все выложить начистоту, господин следователь, — сказал он, словно собираясь с духом. — В те дни я был другим человеком.

— Другим человеком?

— И не лучшей породы, как бы это сказать. Я уже лёт тридцать не прикасаюсь к спиртному. Я хотел бы сразу прояснить этот момент, чтобы вам не нужно было лишний раз заглядывать в архивы. Моя медицинская лицензия была отозвана, с 1969 по 1972 год я не имел права на практику.

— Из-за девочки?

— Нет-нет, что вы, хотя, конечно, меня можно было привлечь и за это. Причина — пьянство и халатность при исполнении служебных обязанностей. Я бы не хотел вдаваться в подробности, если можно.

Эрленд тоже не хотел в них вдаваться, но не сдержался.

— То есть в те годы вы более-менее были пьяны с утра до вечера?

— В этом роде.

— Вам вернули право практиковать?

— Да.

— И с тех пор вы в полном порядке?

— Да, с тех пор никаких взысканий, — покачал головой доктор. — Но как я вам уже сказал, в период болезни Ауд я, видите ли, был, скажем так, не в себе. У нее болела голова, я думал, это мигрень. Ее рвало по утрам. Потом боль усилилась, я прописал более сильные болеутоляющие. Я не очень хорошо это помню, все было как в тумане. Я очень постарался то время как можно лучше забыть. Все люди совершают ошибки, и мы, врачи, не исключение.

— А что стало причиной смерти?

— Думаю, даже если бы я все распознал пораньше и побыстрее направил ее в больницу, ничего бы не изменилось, увы, — задумчиво сказал врач. — Ну, по крайней мере, это я так себя успокаиваю. Педиатров в те годы было мало, и никакой современной техники — томографы еще не изобрели. Врач должен был опираться на знания и повиноваться инстинкту, а в те времена мои инстинкты по большей части звали меня в кабак. Еще и развод случился, очень мрачная история — мне стало только хуже. Поймите, я не оправдываюсь, — умоляюще посмотрел он на Эрленда.

Именно что оправдываешься! Эрленд кивнул.

— Прошло два месяца, по-моему, и я начал понимать, что тут дело посерьезнее мигрени. Состояние девочки ничуть не улучшилось. Наоборот, ей становилось все хуже и хуже, болезнь не отступала. Она стала сильно худеть. По симптомам можно было предположить несколько вариантов. Я решил, что, может быть, у нее какая-то туберкулезная инфекция в голове. В те времена, когда никто ничего не понимал, ставили такой стандартный диагноз — вирусное заболевание. Следующее предположение было, что у нее менингит, но дело в том, что не было ряда ключевых симптомов, кроме того, менингит протекает куда быстрее. Затем я отметил, что у девочки на коже пятнышки цвета кофе с молоком — и тут начал подозревать уже онкологию.

— Цвета кофе с молоком? — переспросил Эрленд.

Где-то я эти слова уже слышал.

— Да-да, пятнышки такого цвета часто сопутствуют раковым болезням.

— И тогда вы направили ее в больницу в Кевлавике?

— Да, там она и умерла, — сказал доктор. — Я помню, какая это была ужасная утрата для матери. Она просто потеряла рассудок. Нам пришлось применить транквилизаторы. Наотрез отказывалась разрешать аутопсию. Орала на нас как резаная, мол, не смейте.

— Но аутопсию тем не менее произвели?

Доктор замялся.

— Тут даже вопроса не было, разрешает она или нет. Правила есть правила.

— И что выяснилось?

— Рак, как я и говорил.

— Можно подробнее?

— У нее была злокачественная опухоль головного мозга, — сказал врач. — От нее она и умерла.

— Какая-то особенная опухоль?

— Не могу сказать, — ответил врач. — Я не знаю, исследовали ли ее в больнице как следует, полагаю, да. Если мне память не изменяет, больничные врачи говорили о каком-то наследственном заболевании.

— Не может быть! — воскликнул Эрленд.

— Да-да, в наши дни, можно сказать, на них почти что мода, — горько усмехнулся врач. — А как это связано с убийством Хольберга?

Эрленд задумался.

— Почему вы задаете мне все эти вопросы?

— Кошмары мне снятся по ночам, вот почему, — сказал Эрленд.

Когда Эрленд вернулся домой вечером, Евы Линд и след простыл. Надо сделать, как она просила, не думать, где она и что она, вернется ли, когда и в каком виде. И заодно сходить за жареной курицей в магазин, надо же что-то есть.

Вернувшись, Эрленд положил пакет на тумбу и принялся снимать пальто, как вдруг до него донесся запах готовящейся еды. Старинный запах — у него на кухне сто лет никто ничего не готовил. Питался он готовой едой — курицей вроде вот этой, в пакете, гамбургерами, полуфабрикатами из супермаркета, холодными овечьими головами — в общем, безвкусной пищей, которой самое место в микроволновой печи. Когда я последний раз готовил себе, а? Да что там, не помню, когда последний раз хотел себе что-нибудь приготовить.