Троя
Шрифт:
– От руки Ахиллеса?
– Да.
– А сам Ахиллес? Вернется с войны невредимым?
– Нет.
Заколов Гектора, он подпишет свой приговор. И герою это отлично известно. Из пророчества, которое преследует его многие годы, словно раковая опухоль. Долгая благополучная жизнь или слава. Третьего Ахиллу не дано. Умри в глубокой старости простым человеком. Или полубогом, но теперь. Однако Гомер говорил, что парень сам выбрал… э-э-э… выбирает… тьфу, выберет. Судьба не предрешена!
– А царь Приам?
– Смерть, – сипло отзываюсь я.
Правителя зарежут в собственном дворце, прямо у Зевсова алтаря; изрубят на кровавые куски, точно жертвенного тельца.
– А сынишка Гектора Скамандрий, прозванный в народе Астианаксом?
– Смерть.
Пирр швыряет кричащего младенца с городской стены.
Я закрываю глаза.
– А что ждет Андромаху? – шепчет Елена.
– Рабство.
Если она сейчас же не прекратит свой допрос, я непременно сойду с ума. Для безразличного схолиаста из далекого будущего подобные разговоры в порядке вещей, но сейчас речь о тех, кого я знаю, с кем встречался… спал… Да! Почему ее не интересует собственное завтра? Надеюсь, красавица не станет…
– А я? Погибну вместе с Илионом? – все так же спокойно молвит любовница Париса.
Набираю в грудь воздуха:
– Нет.
– Менелай повстречает меня?
– Да.
Зачем-то вспоминается «Безумная восьмерка» – черный шарик предсказаний, популярный в дни моего детства. Почему я не ответил, как та игрушка: «Будущее туманно» или «Спросите попозже»?! Сошел бы за Дельфийского оракула. С какой стати распускать перья перед этой женщиной?
Поздно, доктор. Больной скончался.
– Супруг найдет меня и оставит в живых? Я перенесу его гнев?
– Да.
Главный герой «Одиссеи» поведал о том, как Менелай отыскал беглянку в стенах царского дворца, в чертогах Деифоба неподалеку от хранилища палладия; о том, как обманутый муж бросился на нее с клинком, а та обнажила грудь, словно приветствуя убийцу; как острый клинок зазвенел о камни пола и разлученные супруги слились в жарком поцелуе. Неясно, когда Менелай сразит Деифоба – до этой сцены или после…
– И мы вместе вернемся в Спарту? – Голос Елены чуть слышен. – Парис падет, Гектор падет, все великие воины Илиона падут, прославленные троянки умрут или иссохнут от горя в рабстве, город сгорит, его стены рухнут, высокие башни будут разрушены, земля засыпана солью, чтобы на ней уже ничего не выросло… А я останусь жить? Уеду с Менелаем домой?
– Что-то в этом роде.
Болван!
Дочь Зевса перекатывается на постели, встает и нагишом выходит на террасу. На мгновение забыв свою роль гадалки, я благоговейно любуюсь темными волосами, струящимися по спине, безупречными ягодицами, сильными ногами. Красавица облокачивается на перила и, глядя на небо, произносит:
– Как насчет тебя, Хок-эн-беа-уиии? Провидение раскрыло и твою судьбу в той песне?
– Нет, – честно признаюсь я перед ней. – Я не столь важная фигура для поэмы. И кроме того, не сомневаюсь, что умру сегодня.
Елена оборачивается. После всего, что было сказано, я ожидаю увидеть слезы в прелестных глазах (если, конечно, красавица поверила хоть одному слову). Ничего подобного: на ее губах играет легкая улыбка.
– Всего лишь «не сомневаешься»?
– Да.
– Тебя убьет ярость Афродиты?
– Верно.
– Я видела, как она гневается, Хок-эн-беа-уиии. Одного ее каприза достаточно, чтобы наслать черную гибель.
Спасибо на добром слове. Мы умолкаем. Через распахнутые двери внешней террасы доносится гул.
– Что там? – спрашиваю я.
– Троянки по-прежнему молят Афину о пощаде и божественном покровительстве, как велел Гектор. – Любовница Париса вновь устремляет взгляд во дворик, словно пытается отыскать ту единственную певчую птицу.
От этой богини им уже не дождаться милости.
Внезапно и безотчетно с моих уст срывается:
– Афродита хочет, чтобы я убил Афину. Она дала мне Шлем Аида и… другие средства для исполнения.
Елена стремительно поворачивается; даже в сумерках я вижу, как побледнело точеное, искаженное от ужаса лицо. Такое чувство, словно до нее наконец дошли мои мрачные предсказания. Все еще не одетая, она возвращается и опускается на край постели, где я лежу опершись на локоть.
– Ты сказал, убить Афину? – Красавица до предела понижает голос.
Я безмолвно киваю.
– Значит, они смертны? – Даже вблизи мне почти не слышен тихий шелест ее слов.
– Думаю, да. Только вчера Громовержец бросил это в лицо Аресу.
Тут я рассказываю о раненых божествах и загадочной лечебнице и что Афродита, возможно, с минуты на минуту покинет целебный бак, ибо «завтра» уже настало.
– Погоди. Ты способен появляться на Олимпе? – шепчет избранница Париса, погрузившись в раздумья. Мало-помалу ее потрясение превращается во что-то… во что же? – И уходить, когда сам пожелаешь?
Осторожнее, Хокенберри. Ты и так наболтал лишнего. Вдруг это вовсе не Елена, а Муза, изменившая обличье? Не-ет, уверен: передо мной именно она. Не спрашивайте почему. А если даже я и не прав, плевать.
– Да, способен. – Я тоже понижаю голос, хотя слуги в доме еще не пробудились. – Не только бывать там, но и оставаться невидимым для богов.
Дворец и весь город потонули в какой-то жуткой, напряженной тишине. Лишь одинокая птица, обманутая мнимым рассветом, продолжает петь. Знаю, у главного входа должна вышагивать стража, однако я не слышу ни шороха сандалий, ни скрежета копий о камни. Вечно оживленные улицы Илиона как будто притаились в ожидании. Странно: даже мольбы несчастных троянок больше не долетают до нас.