Шрифт:
Annotation
Жизнь представляется Цинни Тейлор клубком спагетти. Она мечтает вырваться из своего дома, в котором так много шума и суеты. Однажды Цинни нашла на задворках фермы давно забытую всеми тропу и, камень за камнем, принялась расчищать ее. Эта длинная дорога помогла ей распутать тайну жизни тети Джесси.
А пока Цинни гоняется в лесу за призраками, Джейк Бун пускается в погоню за ней...
Шарон Крич
1. Клубок спагетти
2. Полоса затишья
3. Болото
4. Специальное предложение
5. Пунктик дяди Нэта
6. Головастики и тыковки
7. Моя тропа
8. Бутылочные крышки
9. Назад в ящик
10. Моя затея
11. Подарки
12. Птицы, роза и черепаха
13. Бинго
14. Пончик
15. Потери и находки
16. Буги-вуги
17. Проход запрещен
18. Доказательство
19. Обвинение
20. Глаза-бусинки
21. Требуется лошадь
22. Колючая проволока
23. Я нечаянно
24. Лошадка
25. Новый план
26. Сборы
27. Одна
28. Роза в пакете
29. Краем глаза
30. Снова дома
31. Чертово тело
32. Отпад
33. Старушка
34. Даже мартышки...
35. Возвращение
36. Люди
37. Лощина Призраков
38. Медвежий ручей
39. Заблудившись в лесу
40. Моя лошадь
41. Поехали
42. Хижина
43. Ящики
44. Петуния
45. Цикорий
46. Дороги
Шарон Крич
Тропа Журавушки
Тропа Байбэнкс—Чоктон
1. Клубок спагетти
В кухне у тети Джесси висели черви. Красные черви облепили комок коричневой грязи в миске. И миска, и черви, и комок грязи были вышиты крестиком на панно над плитой.
Научившись читать, я разобрала голубые буквы чуть ниже: «Жизнь похожа на тарелку спагетти... » Черви оказались не червями, а длинными макаронинами. Я представила, как барахтаюсь среди липких клубков. Это и есть жизнь?..
И дальше: «... иногда попадается тефтелька». То, что я принимала за комок грязи, было тефтелькой. Я поняла так: тефтелька — это потрясающий приз, который может достаться, если как следует раскопать спутанные макаронины жизни. Было к чему стремиться, ради чего барахтаться в липкой массе.
За тринадцать лет жизни мне доставались и тефтельки, и комки грязи.
* * *
Меня зовут Цинни — Цинния Тейлор. Всю жизнь я провела на ферме в городке Байбэнкс, штат Кентукки. Наш дом вплотную примыкает к дому дяди Нэта и тети Джесси, будто это и не два дома, а один, разделенный глухой стеной пополам. У нас в семье столько народу, что порой не разберешь, кто ты сама. Будто все наши макаронины перепутались в одной большой кастрюле.
Прошлой весной я открыла на задворках фермы дорогу — старую, заросшую травой и кустарником. Я сразу почувствовала: эта дорога моя, и только моя. Тогда я еще не знала, какой она окажется длинной, как тяжело будет ее расчищать, — а меня будет тянуть и тянуть к ней с неодолимой силой, точно лису в курятник.
Эта дорога была словно клубок спагетти, где переплелись пути моей семьи, тети Джесси, дяди Нэта, мой собственный и Джейка Буна. Я долго трудилась, прежде чем смогла его распутать.
2. Полоса затишья
Пересечь коридорчик, ведущий из нашей кухни в комнаты дяди Нэта и тети Джесси, было все равно что уплыть назад по волнам времени. На нашей половине царил шумный хаос: с топотом и грохотом вверх-вниз по лестнице носились Бен, Уилл и Сэм; оглушительно орал приемник Бонни; гудел компьютер Гретхен; на стене надрывался телефон по душу Мэй.
Но стоит миновать коридор, и наступает Полоса затишья — на половине дяди Нэта и тети Джесси тебя обступает могильная тишина. Взгляд скользит по старомодным подушечкам и вышивкам со стихами и изречениями; там пахнет корицей и мускатным орехом; мебель там гладкая на ощупь, накрытая мягкими пледами и покрывалами.
Я могла проводить в Полосе затишья дни напролет. Братьям и сестрам там не нравилось, а для меня дядя
Нэт и тетя Джесси, его Журавушка, стали вторыми родителями. Теперь у них не было детей, а когда-то была Роза, девочка, родившаяся в один год и месяц со мной.
Когда нам было по четыре года, я подхватила коклюш и заразила им Розу. Роза болела тяжело и долго, очень долго. Когда она умерла, тетя Джесси повела себя очень странно. Она выдвинула нижний ящик своего массивного комода, перенесла его на стол и выложила дно розовым детским одеяльцем. Она положила Розу внутрь и зажгла на каминной полке дюжину свечей.
Тетя Джесси верила, что первой колыбелью человека должен быть ящик комода (слава богу, поставленный на стол), как и его последним пристанищем перед тем, как тело опустят в гроб. Если положить умершего в ящик комода, он непременно возродится на свет невинным младенцем. Такие у нее были странности.
Я то и дело прокрадывалась в комнату, чтобы посмотреть на Розу. Вот-вот закрытые глаза дрогнут, и она очнется. «Не трогай ее!» — говорили мне, но я не удержалась. Я похлопала ее по руке — и меня бросило в холодный пот. Это была не ее рука. Будто кукольная, восковая, ни холодная, ни теплая. Я долго после этого изучала свои пальцы — не станут ли они теперь тоже кукольными, как у Розы.
Целых два дня в комнату входили и выходили люди, прощались с Розой, лежавшей в ящике. Мне было четыре года; я решила, что Роза попала в ящик из-за меня. Я все ждала, что меня накажут. Но взрослые только спрашивали, как я себя чувствую, и повторяли, что мне очень повезло. Особого везения я не ощущала. Мне все чудилось, будто это я лежу в ящике или что сейчас оттуда вынут Розу и положат меня.
Казалось бы, раз я погубила Розу, а сама осталась жить, тетя и дядя должны были бы меня возненавидеть. Напротив — они окружили меня заботой. Я росла слабой и болезненной, чихала и кашляла от малейшего ветерка. И каждый раз, когда я болела, тетя Джесси уносила меня к себе, кутала в одеяло и нянчилась со мной, пока я не поправлялась.