Тромб
Шрифт:
– Это тромб. Он же весь посинел - и лицо и шея. Это, конечно, типичная эмболия, - как бы самой себе объяснила Инга или еще кому-то, кто незримо присутствовал здесь или должен был присутствовать.
– Это ему всегда угрожало. Но дело все-таки не в этом...
А Вера Тимофеевна непрерывно говорила:
– ...Мы пили чай. Вдруг Дмитрий почувствовал себя нехорошо и захотел прилечь. Я провела его сюда. Я, конечно, испугалась и провела его сюда. Тем более он все время был взволнован...
– И ты что же, - сузила глаза Инга, - стала ему помогать раздеваться?
– Нет, он сам. Но ты понимаешь...
– Я понимаю только одно, что лгать не надо, - тихо, почти шепотом сказала Инга.
– Никогда, ни при каких обстоятельствах не надо лгать. Это стыдно и подло. Все может быть у нас прекрасным, все может быть у нас прекрасным, - повторила она громко, - если мы никогда не будем лгать...
– Что может быть прекрасным? Подумай, что ты говоришь, Инга, - вдруг сказала Людмила Федоровна, заглядывая в спальню с уже найденным томом Плеханова.
– Ведь ты пойми - умер твой муж, а ты...
– А ты, ханжа, помолчи, - приказала Инга. И, зачем-то опустившись на колени, стала закрывать веки покойного, говоря опять же очень тихо: - Ох, Димка, Димка, сукин сын, шалун мой несчастный, мой глупый медведь. Сколько раз я тебя выручала. Сколько раз. И вот - выручить больше не могу. Не в силах. И все-таки... Все-таки выручу - срама не будет. Верочка, где у тебя телефон?
– Инга, Ингуся, прости меня, - заплакала Вера Тимофеевна и схватила Ингу за руку.
– Что ты. Кто я такая, чтобы прощать тебя? Я тоже... Ну где, я спрашиваю, у тебя телефон?
Инга подошла к телефону, стала набирать номер, и вот теперь слезы крупными каплями застучали по телефонному аппарату.
– Плачешь? Это неплохо. А то я подумала бы, что ты уж совсем бесчувственная, - сказала Людмила Федоровна.
Ей, привыкшей ставить отметки ученикам и студентам, надо было и тут соответственно отреагировать.
И поразительно, что, сокрушаясь на словах по поводу этого действительно и страшного и редчайшего события, в котором уже наверняка она участвовала впервые, Людмила Федоровна оставалась хотя бы внешне невозмутимой.
– Я на тебя нисколько не обижаюсь за твою грубость, - подошла она вплотную к Инге.
– Я понимаю твое состояние и не обижаюсь.
– И повернулась к Вере Тимофеевне: - Так, Верочка, я возьму третий том?..
– Пожалуйста, возьми, - усталым голосом сказала Вера Тимофеевна. Возьми, что хочешь.
– ...А зачем вы это написали?
– спросила автора одна еще не очень пожилая женщина.
– Чтобы кого-то напугать?
– Нет, - сказал автор.
– Это написано, наверно, для того, чтобы лишний раз ощутить, как упоительна и неукротима жизнь - и при крайних неожиданностях.
Москва, июль 1977 г.