Чтение онлайн

Приезжает как-то раз Махлазов в уездный город Н. и прямым ходом направляется в парикмахерскую. Потому что накануне два дня в поезде непрерывно гудел, оброс щетиной, а побриться чтоб самостоятельно – ему Завирейко запрещает: руки дрожат, может порезаться и гитлеровскую образину попортить. За этим делом, – тут Берия выразительно обвел свое опухшее лицо пальцем, – следить же надо, поскольку оно-то и есть основной источник дохода.

Хорошо. Махлазов собирается и тащит свою физиономию в парикмахерскую.

А город Н. – стопроцентно уездный, и парикмахер там по фамилии Фельдман, старичок. Махлазов на это обстоятельство поначалу-то никакого внимания не обратил.

«Побрей меня, – говорит он Фельдману, – и усы вот так-то и так-то отреставрируй. Чтоб щеточкой».

А Фельдман как его увидел – у него аж руки затряслись. Что-то в мозгу у старца помутилось, и он недолго думая зарезал Гитлера бритвой прямо в парикмахерской. И сам милицию вызвал.

Дело было громкое и долгое, но в конце концов Фельдмана освободили прямо в зале суда. И даже невменяемым, в общем-то, не признали. У него, оказывается, вся семья погибла, и сам он – малолетний узник концлагеря с синими цифирьками на руке у локтя. И удостоверение со всеми подобающими льготами имелось, и цифирьки эти любой желающий посмотреть мог. «Я, – говорит Фельдман, – такого глумления вынести не смог».

Про это газета «Антисоветская правда» писала. Смешная газетка такая, злобная. Ну вот, прочитал Дмитрич про Фельдмана и решил удостовериться. Приезжает он в уездный город Н., направляется в парикмахерскую – и прямо ахает. Всё, как рассказано: старичок-еврей, за окнами – пыльная площадь, на ней заведение «Русские блины» и две бабки сушеной рыбой торгуют. Благолепие по-дореволюционному.

Фельдман поворачивается и видит перед собой Гитлера!

«Можешь резать меня, – говорит Гитлер, – можешь стрелять, но я все равно живу! Потому как бессмертный я».

– И что старичок? – заинтересовался Ленин.

– Тут разное рассказывают, – уклонился от прямого ответа Берия. – Одни говорят, будто Фельдман прямо на месте и рехнулся. Сидит теперь в Обуховской больнице и твердит: «Тройка, семерка, Гитлер!» А другие – будто бы бодрый старикан Дмитрича шваброй вон из своей парикмахерской вытолкал и при этом сильно бранился на языке идиш.

Тут Берия подтолкнул Адольфа под локоть.

– А ты что думаешь? Мы ведь в этот самый городок сейчас едем… Что с тобой Фельдман сделает?

Я громко заплакала, представив себе страшного Фельдмана со шваброй, и отец повел меня умываться и кушать мороженое из вагона-ресторана.

В купе зашел Годунов и с улыбкой, которая одинаково годилась и для людоеда, и для воспитательницы детского сада, оглядел нас.

(Точно, это было купе – стало быть, мы ехали куда-то далеко, с ночевкой. Еще одно доказательство тому, что мои сны с электричками к реалиям моего детства не имеют никакого отношения!)

– Ну что, господа и дамы, – сказал Годунов, – хорошо устроились? Проводники не обижают? Мороженое дают? – Он посмотрел на меня.

Я кивнула.

Годунов сразу озабоченно наморщил лоб.

– Прибываем завтра в пять утра. Пожалуйста, будьте готовы.

– Всегда готовы! – воскликнул Ленин и отдал пионерский салют.

– Стоянка пять минут, времени копаться не будет, – добавил Годунов. – Реквизит не забудьте. Вас, товарищ Гитлер, как самого трезвого, прошу проследить за этим.

– Хорошо, – сказал Адольф.

– Вот и ладушки, – молвил Годунов, скрываясь.

– А сам в вагоне люкс едет, – заметил Берия. – Ну да, каждому свое. «Йедэм дас зайне». Как там у тебя, Степаныч, на концлагерях написано?

– «Работа освобождает», – сказал отец. – Но это не я написал. Я вообще насчет концлагерей был не слишком большим энтузиастом.

– Папа и меня в лагерь не отправляет поэтому, – добавила я.

Перед началом лета классный руководитель сообщила, многозначительно глядя на меня, что на школу выделили десять бесплатных путевок в лагерь и что дети из неполных семей имеют преимущество при получении этих путевок. Родителю-одиночке нужно просто подписать заявление.

– Свежий воздух, активный отдых, новые друзья… Вообще, там хорошо, у меня там племянница в прошлом году отдыхала, – сказала учительница. – Так что рекомендую.

Но отец наотрез отказался со мной расставаться.

– Дочь Адольфа не будет заниматься активным отдыхом в компании неизвестно с кем, – отрезал он. – «Неполные семьи», видишь ли! Да чему хорошему ты сможешь научиться от дочерей разведенок? Они – совершенно неподходящая для тебя компания.

– Что такое – неполная семья, Адольф? – осмелилась я задать вопрос.

– Это семья, где люди так сильно ссорились, что в конце концов решили разойтись и жить порознь.

– И дети тоже? – ужаснулась я.

– То-то и оно, – вздохнул Адольф. Он обнял меня и добавил: – У нас с тобой – полная семья, поверь мне.

О, я совершенно ему верила! Сейчас, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что Адольф был абсолютно прав. И я не поехала в лагерь, а отправилась с Адольфом в «турне», как называлась эта поездка.

Представляете?

Все едут на дачу или в лагерь, а я – в турне!

Когда я сказала про лагерь, все в купе дружно рассмеялись, и Ленин принялся рассказывать разные истории из своего пионерского детства. Почему-то с самым большим удовольствием он вспоминал, как они с друзьями пугали по ночам девчонок. Переодевались в белые простыни и выли под окнами, как привидения.

– А чего они пугались? – спросила я. – Девчонки ваши, чего они пугались-то?

– Привидений, – объяснил Ленин.

Я не понимала.

– Но почему?

– Потому что привидения – это мертвецы. – Ленин начал сердиться. Моя глупость, очевидно, раздражала его, но меня это вовсе не смущало.

– Ну мертвецы, – настаивала я, – ну и что с того?

– А то, глупая женщина, что мертвецов положено бояться, – сказал Ленин.

Я пожала плечами.

– Лично я никаких мертвецов не боюсь.