Чтение онлайн

После этого случая мое родимое пятно изменилось. Оно больше не было бесформенным. Теперь оно в точности повторяло отпечаток хорошеньких полненьких женских губок, измазанных жирной ярко-красной помадой.

Мы гуляли, взявшись за руки. Я целую тысячу лет так не гуляла. Даже забыла о том, что такое существует – держаться за ладонь мужчины и время от времени ловить на себе его быстрые, ласковые взгляды.

Наша неспешность заставляла и мир вокруг нас замедлять свое торопливое течение. Каждый человек, каждая вещь, которые попадались нам на пути, как будто на миг повисали в бесконечности и позволяли рассматривать себя, а затем их смывал поток новых впечатлений.

Лето незаметно перекатилось за свою середину. Казалось бы, еще только вчера триумфально цвела сирень, и вот уж все позабыто, и лишь пыльная полынь да лопухи на забытом пустыре распространяют вокруг свои одуряюще витальные запахи.

Я остановилась перед богатырским чертополохом.

– Он мощен почти до непристойного, – сказала я.

Эдуард хлопнул светлыми ресницами и ответил:

– Вы почти ребенок, Татьяна.

Я почувствовала, что краснею:

– Почему?

– Потому что только девочки на пороге первой любви видят повсюду непристойности и конфузятся от каждой мысли, связанной с этим.

– По-вашему, я – на пороге первой любви?

– Это очевидно, – отозвался он и тихо вздохнул, как будто завидовал.

Я подумала немного над его словами. Чертополох явно был на стороне Эдуарда.

– Наверное, вы правы, – признала я наконец и почувствовала себя более уверенно. – Первая любовь зачастую настигает тебя в самый неподходящий момент.

Он повернулся и посмотрел мне прямо в лицо.

– Но почему вы считаете именно этот момент неподходящим? Чем он отличается от других?

– Ничем… – Я опять растерялась и поняла, что отчаянно смущаюсь.

– Первой любви может не быть вообще, – продолжал он. – Я глубоко исследовал этот вопрос, можете не сомневаться.

Я не спросила: «Вы психолог или педагог?» Хотя при данных обстоятельствах такой вопрос, вероятно, был бы самым естественным из возможных. Потом я поняла, что это и есть симптом первой любви: не делать того, что было бы самым естественным из возможного.

– Значит, мне повезло? – уточнила я.

– Первая любовь мучительна и часто сопровождается болезненным бредом, – произнес он докторским тоном.

Я засмеялась. Я была счастлива.

Мимо нас прошла девушка с худыми кривоватыми ногами, торчащими из шортов. Она несла большой торт. Ее лицо было сосредоточенным и очень голодным. Вокруг водянисто-голубых глаз лежали темные тени.

– Хотите сладкого? – спросил меня Эдуард.

– Мороженого?

Мы вывернули карманы. Оказалось, что денег у нас обоих с собой совсем немного, но на мороженое хватило.

Он свой вафельный стаканчик кусал ровными квадратными зубами, а я свой лизала.

– У вас длинный язык, – сказал он.

– Я долго тренировалась, – ответила я. – Перелизала вагона два таких стаканчиков. У меня вообще было счастливое детство.

– Странно, и у меня тоже.

– Лично мне не нравятся люди, которые жалуются на здоровье, погоду и детство, – сказала я.

– Аналогично.

– И когда родную школу бранят – не люблю.

Он кивнул:

– И когда рассказывают, как угнетала учительница математики.

– И когда говорят, что все мужики козлы.

– Кстати, – сказал он, – а вам нравятся козлы? У них глаза как у кошек.

Я совершенно перестала следить за своими чувствами, не говоря уж о словах, и потому ответила правду – точнее, то, что было для меня правдой в те годы, когда я была девочкой и у меня еще оставалось время для таких бесцельных прогулок:

– Мне нравится, что у коз – то есть у женщин-козлов – тоже есть бороды. Это определенно сближает их с народом гномов.

Он шевельнул бровью. Брови у него широкие и светлые, выделяются на красноватой от загара коже.

– Я не успеваю угнаться за вашей мыслью, Татьяна, – признался он.

– Гномки тоже бородатые, – объяснила я.

– Вы убеждены?

– Однозначно. Полагаю, я их видела.

– Познакомьте как-нибудь меня с гномкой, – попросил он. – Меня весьма интересуют бороды. А из бородатых знакомых у меня только замначальника, один старый папин приятель да еще соседка с верхнего этажа, которая вечно бросает незатушенные окурки в форточку. Однажды такой окурок угодил в лысину проходившему под окном пешеходу, и тот захотел подать в суд на соседку, но когда увидел ее бороду, то испугался и обратился в позорное бегство.

Я посмеялась, а потом сказала:

– Вы все придумали.

– Так как же гномки? – настаивал он, пропустив мое замечание мимо ушей.

– У нас в институте благородных девиц обучалась одна.

– Подробнее! – потребовал он.

– Она умела открывать бутылки зубами, а когда глубоко задумывалась, начинала стучать головой о стену. Машинально.

– Здорово. Познакомите?

– Ни за что, – отрезала я. – Вы увлечетесь ею и бросите меня.

Он сжал мою ладонь чуть сильнее.

– Нет, Татьяна, это вы меня бросите.

Я удивилась. Я удивилась так сильно, что остановилась.

Рядом с нами оказалась одна из тех бесстрашных крохотных городских клумб, что держатся на земле исключительно собственным мужеством – тем самым зеленым мужеством, которое совсем недавно так смутило меня в чертополохе. Между плешью асфальта и чумазым сборищем сорняков были вбиты в землю пять колышков и натянута нитка. А в этом эфемерном загончике росли чахленькие, как диккенсовские девочки, цветы на тонких стебельках.

– Почему это я брошу вас, Эдуард? И… – спохватилась я вдруг, – разве у нас такие отношения, чтобы кто-то кого-то бросал?