Чтение онлайн

Он непроизвольно рванулся к главарю, даже не сделал шага, а просто дернулся вперед, но коротышка, непонятно как, заметил это движение. Он шел так же не спеша, но в руке его быстро — так что Роберт даже не понял откуда — появился пистолет, не просто появился, а уже смотрел черной дырой ствола ему в лицо, потом дернулся вверх, и Роберт услышал противный, гасящий сознание визг рядом с правым ухом. Перед глазами все поплыло, но он усилием воли и сгустком ненависти, плотно сидевшим в груди, единственным, что он продолжал чувствовать в своем замеревшем от ужаса теле, удержался на ногах и не потерял сознание. Коротышка главарь вдруг как-то волнообразно изогнулся, потом еще раз, выронил пистолет и грохнулся на землю лицом вниз. «Мерседес» тихо зарычал двигателем, дверца его захлопнулась, и он рванул ходом прямо на Роберта. Но проехав метра три, снова остановился, и тут Роберт посмотрел туда, где раньше находился Филипп. Молодого наставника рядом не было, и Роберт удивился — куда же он подевался, сбежал, что ли? Нет, не сбежал. После того как пуля коротышки просвистела возле головы Роберта, стрелял из пистолета Филипп, встав на одно колено, с двух рук прицельно всаживая пули в заднее стекло «мерседеса».

Подлетевший омоновец оттолкнул плечом Роберта так, что он покатился на асфальт, и ударом ноги выбил пистолет из рук Филиппа. Другой навалился на него сверху, заламывая ему руки за спину. «Тише, парни, — говорил спокойно Филипп, уже лежа на асфальте, — в кармане посмотрите удостоверение. Командира позовите…»

— Сейчас я тебе позову, сука, — ругнулся первый, а второй, засунув руку во внутренний карман пиджака Филиппа, вытащил оттуда красную книжечку, открыл ее, посмотрел и сказал без интонаций раскаяния, спокойно, по-деловому:

— Извините, товарищ майор. Кто же знал? Вы не представились…

— Ничего, ребята, ничего. Помогите подняться, помяли вы меня, черти…

Обратно ехали в другом автобусе, где, кроме них, сидели трое медведевских бойцов, надобность в которых у омоновцев уже отпала — они опознали двоих, сидевших в «мерседесе». В ларьках же никого подозрительного и ничего противозаконного обнаружено не было — похватали нескольких лиц так называемой «кавказской национальности» и отвезли для выяснения их личностей в участок. Филипп, Роберт и ребята должны были вернуться на Дворцовую, где еще продолжался митинг, распланированный устроителями до самого вечера. Роберт посматривал на Филиппа, испытывая сильнейшее желание заговорить, но не знал, с чего начать, и ерзал на сиденье. Филипп же молчал, смотрел в окно и казался совершенно равнодушным. Не скажешь, что он двадцать минут назад палил с колена из револьвера. Роберт успел заметить, что это был именно револьвер, причем не русского производства — толстый, с коротким стволом, таких Роберт еще не видел. И ведь не просто палил, а укокошил бандита.

Его охватывал какой-то давно забытый восторг. Такой, который в незапамятные времена он испытывал после двух стаканов хорошей водки на трибуне стадиона, видя, как в ворота киевского — «Динамо», которое он почему-то не уважал, влетает трудный, но уверенным ударом посланный мяч. Он в общем порыве вскакивал, взлетал, возносился над скамейкой, над трибуной, над стадионом и городом, орал «Го-о-ол!!!», и больше ничего в такие моменты для него не существовало. Это был высокий экстаз, секунды настоящего счастья.

Он ощущал себя полностью защищенным. Увидев удостоверение Филиппа, Роберт окончательно поверил в то, что сила на стороне Медведева, на их стороне сила и правда. Как он с этими бандитами — раз, и готово! Вот так и надо. И никто вокруг словечка не сказал. Он чувствовал уверенность в себе, его распирала сила, требовавшая выхода. Наконец началось то, о чем он мечтал холодными ночами в подворотнях, собирая пустые бутылки и клянча деньги у весело ржущих, хорошо одетых молодцов. Они их сейчас быстро прищучат, всем достанется, никто не уйдет, расчет получат за все. И за то, что квартиры его лишили, и за патлы свои, и за джинсы, и за голые жопы баб по телевизору, за распущенность свою, за «мерседесы» ворованные, за кабаки, где набивают брюхо в то время, когда простой народ голодает, за все! Мордой в говно, в Сибирь, в Воркуту гадов, лес валить до конца их поганых дней, расстреливать на улице так же, как Андрей сегодня, — без всякого суда, без волокиты, сразу пулю в лоб, и никаких разбирательств. Чем больше, тем лучше.

— Филипп, а я и не знал, что ты… что вы…

— Да? Странно. Я бы сразу догадался. — Филипп улыбнулся. — А ты как думал? Что, просто так все — и клуб, и занятия, и демонстрация? Мы вместе! Патриоты всей страны едины. Понял?

Митинг на Дворцовой действительно еще продолжался, никто не собирался его разгонять, мегафон скрипел уже не медведевским голосом — по очереди выливали из него на головы слушающих свое наболевшее мужчины и женщины, лишившиеся при нынешней власти работы, жилья, денег, лишившиеся покоя и стабильного пособия, которое государство исправно выплачивало им долгие годы, требуя взамен лишь подчинения, безоговорочного и полного.

— Ну, нам здесь делать нечего, — сказал Филипп. — Подожди минутку, я пару слов скажу кому надо и двинемся домой. Мы заслужили сегодня хороший отдых. — И Филипп исчез в толпе.

Роберт стоял, не понимая, почему все эти люди, собравшиеся на площади, тратят время на пустые разговоры, почему они не идут прямо сейчас крушить эту сволочную мэрию? Ведь можно же, можно, он сам в этом сегодня убедился!

— Уроды, — услышал он вдруг за спиной чей-то голос.

Кто это? Кто посмел?! Роберт быстро обернулся и увидел парочку, проходившую мимо, рядом с самой кромкой толпы, где стоял Роберт, бросившую ругательство просто так, походя, не затруднившись даже остановиться и послушать, о чем говорят ораторы. Словно плюнули они мимоходом Роберту в лицо и тут же забыли о нем, как о мусоре, валяющемся на асфальте, не воспринимая все происходящее всерьез. Вдруг он узнал их, вернее, его — патлатого низенького подонка. Это же тот самый гаденыш, который с другом-жиденком пил ночью на Пушкинской, всем своим видом показывая, как он Роберта, бедного, голодного, трясущегося от перманентного похмелья, презирает. Сученок, и здесь он ведет себя так же. На красное знамя ему плевать, на Роберта плевать, на этих женщин несчастных в толпе плевать, на Родину, на Россию, на все плевать!

Рядом с патлатым мерзавцем на этот раз шла какая-то откровенная блядь — тонкие ноги, голые до самой задницы, еле прикрытой кожаными шортами-трусами, грудь свободно и нагло болтается под широченной майкой, вся почти черная от загара — видно, целыми днями на пляже, сука, валяется, на работу уж точно не ходит. И эта сволочь патлатая — идет не спеша, вольготно, хозяином себя на площади чувствует. А сейчас не он здесь хозяин, сегодня на Дворцовой честные люди собрались, и не место здесь такой падали!

Роберт рванулся к уходящей парочке, волна ненависти буквально хлестнула его по глазам. Он схватил волосатика за плечо, резко развернул лицом к себе и, когда тот, от неожиданности покачнувшись и еще не обретя равновесия, посмотрел Роберту в глаза — противно, прищурившись, нагло, — Роберт, широко размахнувшись, как в былые времена, изо всей силы квадратным своим кулаком саданул мерзавца в переносицу. Не успевший обрести при резком повороте точку опоры патлатый от удара грохнулся спиной на асфальт, и Роберт с удовлетворением услышал, как звонко щелкнул о мостовую его затылок.

— Сука! Блядь!!! Коммунист сраный!!! Мразь!!! — заорала голоногая подружка. — Убью, Сволочь!!!

— Что? Что, прошмандовка? — Роберт удивленно поднял брови и пошел на нее. — Да я тебя сейчас, мандавошка… — Он запнулся, потерял дыхание, и острая боль заставила его согнуться пополам, присесть и прервать монолог — длинная нога в кроссовке угодила ему аккурат в детородный орган. — Ах ты… ах ты… — Роберт выдавливал из себя слова с трудом, пытаясь одновременно выпрямиться. Он понял, что сейчас точно убьет эту мерзавку, но она опередила его, ударив еще раз ногой в живот, а потом набросилась и впилась длинными ногтями в перекошенное от боли лицо Роберта. Оторвав руки от паха, ставшего невероятно тяжелым и полным тупой боли, он пытался отбросить девку от себя, но она словно прилипла к нему, крича во весь голос что-то невнятное, полосовала до крови, он чувствовал это, его щеки, лоб, шею — все, что могли достать ее острые, словно кошачьи, когти.