Трофейщик
Шрифт:
— Правильно. Прямо по проспекту, а потом слева увидите вход.
— Спасибо большое, молодой человек! Коля, скажи дяде «спасибо».
— Пасиба, — улыбаясь, внятно произнес мальчик.
— Да не за что. — Алексей смотрел им вслед — женщина уверенно шла по проспекту, держа Колю за руку и что-то весело ему объясняя. Коля кивал головой и время от времени подпрыгивал на ходу от переполнявшей его энергии, от ощущения приближающегося счастья.
«Пасиба»… Алексея что-то мягко толкнуло в солнечное сплетение и осталось там теплым тяжелым комком. Едва не согнувшись от неожиданности пополам, он, сделав несколько шагов в сторону, прислонился к стене…
Алеша Валинский чувствовал тепло маминой руки и играл в игру, давно уже знакомую и сопровождавшую все их прогулки, — он пытался выдернуть свою ладошку из маминой мягкой небольшой, такой же почти, как и у него, ладони. Алеша резко дергал рукой, но не в полную силу, так, чтобы мама успела среагировать и крепко сжать Алешины пальцы в своих — сильных и красивых. Иногда после нескольких неудачных попыток он поджимал ноги и почти повисал на маминой руке, но она держала его крепко, и Алеша заливался счастливым смехом, делая резкие выпады в сторону, назад, рвался вперед, и, когда прохожие начинали оборачиваться на расшалившегося мальчика, мама, сдерживая улыбку, строго говорила: «Ну перестань, перестань!» Несколько шагов они проделывали спокойно и чинно, но Алеша знал, что мама, несмотря на свои замечания, готова продолжать игру и что замечания эти делаются скорее для встречных прохожих, косившихся на них, а не для него — мама почему-то думала, что их игра кажется взрослым, гулявшим по улице, неприличной, а Алеша ничего неприличного в ней не находил, да и прохожие в большинстве своем улыбались, видя счастливое порозовевшее лицо мамы.
Алеша всю неделю ждал этого — субботние прогулки с мамой были для него обязательным и любимым праздником, — так же как и воскресные поездки с отцом в Павловск и катание там на лыжах, так же как и Новый год, день рождения, Первое мая и 7 ноября… Эти прогулки были для Алеши возможностью полностью расслабиться, сбросить напряжение школьных уроков и домашних заданий, поиграть в маленького (он-то считал себя уже вполне взрослым), поговорить с мамой о своих делах — о том, что он будет делать после окончания школы, например. До этого было еще очень и очень далеко, но тем сладостнее и заманчивее звучали названия институтов, которые на выбор Алеша прокручивал у себя в голове — Педагогический, Медицинский, Театральный, Политехнический, — взрослая магия этих слов завораживала его, а отдаленность перспективы встречи лицом к лицу с проблемой экзаменов и подготовки к ним давала возможность мечтать и выбирать неторопливо название, которое было больше по душе. И они с мамой фантазировали целыми часами, гуляя, по Невскому — их почти единственному месту субботних прогулок. Вернее, началу их — потом они могли пойти и в Таврический сад, и поехать в ЦПКиО, но начинали всегда с Невского. На углу Литейного и Невского проспектов Алеша с мамой всегда заходили в пирожковую — это было обязательной частью субботнего ритуала, там были жареные пирожки с мясом по 11 копеек — темно-оранжевые, хрустящие, с вкуснейшей мясной начинкой. Еще с луком — печеные, кругленькие, желтые с коричневым пятном посредине, — лук так и норовил вывалиться из них, так и не попав в рот.
Мама была для Алеши безусловным авторитетом — все, о чем он думал на уроках в школе, о чем говорил, бродя вечерами с друзьями по пустырям Купчино, все его выкладки и жизненные планы в субботу оказывались несостоятельными перед маминой мудростью — она осторожно, не обижая его, легко доказывала, что обижать девчонок нехорошо, что учиться нужно стараться лучше, и невероятным образом эти фразы, многократно повторяемые учителями и вызывающие у него и его приятелей смех, сказанные мамой и подтвержденные примерами, казались совершенно правильными и единственно достойными внимания.
И конечной целью всех поступков Алеши становилось не уважение одноклассников, что, впрочем, тоже было не на последнем месте, не поощрение учителей и восхищение родственников и знакомых, а радость в маминых глазах, ее слово «Молодец!» И оказывалось, что если стремиться к этому, то будет и уважение, и поощрение, и все остальные прелести…
Алексей смотрел вслед удаляющемуся маленькому Коле. Господи, какое оно хрупкое и беззащитное, его маленькое счастье — вот так гулять с мамой за руку, идти в зоопарк, потом в кафе-мороженое… Недолговечное, но самое большое счастье, память о котором остается на всю жизнь, и ее уже ничто не может стереть. Не будет ничего равного этой полной гармонии с окружающим миром, этой растворенности в нем, органичного существования и бессознательного подчинения законам этого мира, полного, безоговорочного и безграничного счастья.
Он отделился от стены и медленно пошел в сторону Каменноостровского. Нужно было поймать такси, заехать домой и выкинуть все к чертовой матери, вытащить в поле и утопить в пруду, зарыть в кустах, с глаз долой. Хватит воевать, хватит ходить по краю, пора наконец начать жить!
VIII
— Проходите, Виталий Всеволодович. — Заметно посвежевший по сравнению со вчерашним безумным днем, Коля гостеприимно повел рукой в сторону комнаты. — Он здесь сидит, все в порядке. Замучил меня, гад. Чуть не убил, ей-Богу! — Коля улыбнулся.
— То есть как это — чуть не убил? — Лебедев остановился в прихожей. — Серьезно?
— Ну да, бутылкой по башке меня треснул. Я выключился, а он убежал. Еле-еле его вычислил. Ну, побил маленько для острастки.
— Да-а, вы прямо как дети. Одних оставить нельзя — порешите сразу друг друга. Ну, он говорить-то может?
— Да все в порядке, Виталий Всеволодович, я же понимаю. Мы с ним уже снова подружились.
Лебедев вошел в комнату и увидел сидящего у окна Петровича, прикованного наручником к батарее. Он смотрел в сторону, молча курил, держа папиросу в свободной руке, и, казалось, чувствовал себя совершенно спокойно и умиротворенно.
— Коля, освободи его, — тихо попросил Лебедев.
Коля отомкнул браслет на руке Кашина, похлопал освобожденного узника по спине.
— Давай подымайся.
— Ну, здравствуй, дорогой. Что ж ты наворотил? Объясни, что происходит?
— Здравствуй, здравствуй, Виталик. — Кашин встал, потирая руку и продолжая не смотреть на собеседника. — Ты у Коленьки спроси, зачем он ко мне приехал. А может, ты и сам знаешь?
— Едрен батон, в гости я приехал, а ты, мудило, на меня накинулся. Что ты хотел, чтобы я тебе спасибо сказал?
— За дурачка-то меня не надо держать. Я еще мозги не пропил. «В гости». Ты кому-нибудь другому расскажи про гости. С таким лицом в гости по последнему разу заходят. Виталий, это ты, может быть, объяснишь мне, что происходит?
— Ну ладно. — Лебедев сел на широкую тахту и откинулся назад. — Поговорим. Коля, ты, по-моему, перетрудился. Поезжай домой, отдыхай. Миша уже реальной опасности не представляет, правда, Миша?
Кашин безразлично хмыкнул.
— Ну, вот видишь. Давай, Коля, спасибо за службу, я тебе позвоню.
— Ну, смотрите, Виталий Всеволодович, я могу и остаться. Как скажете. Если что — я дома.
— До свидания, Коля, не волнуйся. Привет.
Когда за Колей закрылась входная дверь, Виталий Всеволодович встал и вышел на кухню. Кашин сидел в кресле, продолжая потирать руку, но уже не для того, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, а просто томясь ожиданием и неизвестностью — что-то все-таки им от него надо было, иначе замочил бы Коля и его, и Семена еще там, в Сосновой Поляне, да Семен и так уже был еле живой — так его Железный отделал. И за что, спрашивается? Зверь, а не человек. Ничего себе, злобу сорвал! Его Коля тоже хорошо приложил дома у Семена, но, зная Железного давно, Кашин чувствовал, что бил он несерьезно, для порядка. Но ощутимо. А потом тихо-мирно привез его, пристегнул к батарее, дал даже выпить и лег спокойно спать. Кино, да и только.