Тривейн
Шрифт:
Эмиссар Арона Грина опоздал на пятнадцать минут. Он говорил отрывистыми короткими фразами, вроде оправдываясь, но тем не менее снисходительно. По его словам, ему предстояло провернуть за один день в Вашингтоне несколько дел Грина. И теперь он был готов потратить какое-то время, чтобы обсудить все проблемы.
Слушая его уверенную, непринужденную речь, Уэбстер вдруг понял, почему чувствует себя не в своей тарелке. Этот парень от Грина был самым обыкновенным курьером и он, Уэбстер, – тоже. Он был относительно молод – так же, как Уэбстер, и, как видно, так же блуждал по лабиринтам мира экономики, по запутанным коридорам политической власти. Оба они умели складно говорить, уверенно держались в обществе, были строги к подчиненным и повиновались начальству.
Но между ними существовала огромная разница, и оба знали об этом. Посланец Грина действовал с позиции силы, чего никогда не умел делать Роберт Уэбстер.
Что-то произошло, что-то изменилось, сказавшись на Уэбстере и занимаемом им положении. Было принято какое-то решение, но где? На приватной встрече или, может быть, частном обеде?
Этот эмиссар был вестником несчастья и причиной тревоги. В нем почувствовал Бобби Уэбстер первые симптомы краха своей карьеры.
Впрочем, Уэбстер и так знал, что путь, на который он вступил, ведет в никуда. Ему не удалось сделать того, что требовали обстоятельства, и лучшее, на что он мог надеяться, – сохранить все, что удастся, и уйти в отставку.
– Мистер Грин весьма озабочен, Бобби. С ним не проконсультировались, когда принимали решения. А ему хотелось бы иного. Он ждал информации, поскольку Тривейн совершенно непредсказуем...
– Но мы дискредитируем его, связав с де Спаданте. Вот и все! И тогда его подкомитету конец... Разве это так сложно?
– Кто знает... Мистер Грин полагает, что Тривейн может повести себя совсем не так, как вы ожидаете... И тогда все осложнится.
– Вероятно, мистер Грин получил не совсем четкое представление о ходе дел! Нам совершенно не важно, как будет реагировать Тривейн, ведь речь идет не о каких-то четких обвинениях... Так, всего лишь предположения. К тому же никто из нас не будет упомянут... Его обвинят лишь в неэффективности деятельности подкомитета!
– Из-за связей с де Спаданте?
– И это не голословное утверждение! У нас есть кое-какие фотографии. Хорошие снимки! Чем больше смотришь на них, тем больше они обличают... Ни у кого не возникнет сомнений, что они сделаны в гринвичской больнице. Родерик Брюс напечатает первый через два дня!
– После того, как де Спаданте окажется в Нью-Хейвене? – жестко взглянул на Уэбстера посланец Грина, и тон его был почти оскорбителен.
– Да!
– Но ведь затем о де Спаданте начнут болтать во всевозможных известиях и новостях, не так ли? Его необходимо убрать с шахматной доски, понимаете?
– Это решение его сподвижников, по сути дела, приказ... Но мы не имеем к нему отношения, хотя последствия могут оказаться выгодными для нас...
– Мистер Грин так не думает!
– Это решение людей из преступного мира. Если мы даже захотим, мы не сможем остановить их... А с фотографиями, подтвержденными показаниями врачей из гринвичской больницы, Тривейн влипнет в историю! Так что с ним будет покончено...
– Мистер Грин полагает, что это подход упрощенный!
– Да нет же! Никто ведь ни о чем не заявит, никто ничего не будет требовать! Как вы не понимаете? – уже с нетерпением воскликнул Уэбстер.
Бесполезно... Их беседа была каким-то ритуальным танцем. Самое большее, на что мог рассчитывать Уэбстер, так это на то, что посланец Грина изложит шефу – для собственной защиты – хотя бы общее, стратегическое направление его мыслей и старый еврей, увидев преимущества стратегии Уэбстера, изменит свое решение...
– Я только помощник, Бобби, – сказал эмиссар, – всего-навсего посланец.
– Но ведь вы-то видите преимущества! – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Уэбстер.
– Не уверен... Этот Тривейн – человек решительный. Он может не признать своего участия и спокойно отойти в сторону...
– А вы когда-нибудь видели человека, изгнанного из Вашингтона? Жуткое зрелище! Он может кричать – так все и делают, – но никто не хочет его слушать. Никто не хочет прикоснуться к прокаженному... Даже президент!
– Ну а что он? Что президент?
– Тут все элементарно. Я собираю сессию с участием его помощников, и все вместе мы вырабатываем план, как избавиться от Тривейна. У президента много других проблем, так что он нас послушает. Мы предложим ему два варианта расставания: по-джентельменски или с хлопаньем дверей. Конечно, он выберет второй – ведь через восемнадцать месяцев выборы. Логика ему ясна, ничего растолковывать не придется.
– Бобби, – посланец Грина сочувственно смотрел на Уэбстера, – я приехал сюда для того, чтобы дать вам указание все отменить... Так решил мистер Грин. «Прикажите ему все отменить!» Его нисколько не волнует де Спаданте. Вы сказали, что не можете держать это дело под своим контролем. Но как бы там ни было, Тривейн должен остаться в неприкосновенности. Вот так, Бобби!
– Это неправильно! Я продумал все до последней детали, потратил недели на то, чтобы концы сходились с концами. Все превосходно...
– Нет, Бобби. Возникли новые обстоятельства. Мистер Грин встретится с некоторыми лицами, чтобы все выяснить... Уверен, вас проинформируют!
По тому, как были произнесены последние слова, Уэбстер понял, что его отставка – дело решенное. Ему никогда бы ничего не сказали об этом проклятом деле, если бы от него ждали еще что-то. Ему уже не прорваться во вновь образованный круг. Союзники изменились или, наоборот, стали еще более зависимы друг от друга. Но его при этом из своих рядов вычеркнули...
– Если произошли существенные изменения в политике, – закинул на всякий случай удочку Уэбстер, – было бы лучше, если бы меня проинформировали немедленно. Я не люблю принимать бром, но Белый дом, в конце концов, не какая-то там контора.
– Да... да, конечно. – Эмиссар Грина посмотрел на часы.
– Целый ряд вопросов коснется меня лично, – продолжал Уэбстер. – От многих влиятельных людей... Надо быть готовым ответить на эти вопросы.
– Я скажу мистеру Грину...
– Он должен знать! – сказал Уэбстер, скрывая растерянность.