Чтение онлайн

Единственные бронетанковые дивизии были обескровлены, но немцы ударили совсем по другому месту. Такова ошибка главного командования. Теперь парировать наступление невозможно — танков просто нет!

— Общий объем производства в СССР предположительно достиг уровня 1913 года только через четверть века. Офигеть можно! — прошептал Андрей, начиная вчитываться в справку, подготовленную аналитиками.

Умеют офицеры генштаба работать, зря он на них батон крошил. Все расписано четко, везде, где нужно, схемы и диаграммы, сделаны необходимые пояснения. К столбикам показателей, приведенным по официальным советским данным, поставили рядышком другие «столбцы», размерами поменьше, то есть реальные, а не завышенные показатели. Андрей пролистал весь текст — нашему официозу немецкие офицеры абсолютно не верили.

Взять, например, население. Официально свыше 170 миллионов населения, и эти данные Андрей в свое время видел. Там фигурировало даже 190 миллионов, но с Западной Украиной и Белоруссией, Прибалтикой и Молдавией. На всех этих территориях как раз и проживают эти 20 миллионов человек. Сейчас последние два региона не входят в состав СССР, оттого нужно вычесть миллионов десять.

В царской России население на 1917 год примерно такое же, минус 25 миллионов, что выпадали на Польшу, Прибалтику, Финляндию и Бессарабию. Вроде прирост населения за четверть века, но это только на первый взгляд. За двадцать лет до падения империи население царской России со 129 миллионов увеличилось до 172 миллионов. И, учитывая нормальный естественный прирост, с вычетом потерь в Первой мировой войне и с плюсом тех, кто погиб или умер от тифа в Гражданскую, эмигрировал или не пережил голода, должно было составлять не менее 220–230 миллионов человек.

Покрутив в голове цифру, Андрей схватился за голову — это ж сколько народу в социальных экспериментах угробили?! Сколько детей не родилось, сколько русских мозгов за границу уехало? Только сейчас, вчитываясь в сухие перечни цифр (разве до эмоций немецкому офицеру, если просто считает мобилизационный потенциал то ли союзника, то ли врага), он осознал, какой бесчеловечный режим в 1917 году захватил власть в России.

Дальше пошло веселее — советские колонки добычи разных полезных ископаемых — угля, нефти и железной руды — были чуть выше предшествующих, но выплавка стали и чугуна уже значительней. Тут большевики почти за четверть века добились хорошего результата.

Но, едва он перевернул страницу, Андрея снова затрясло — сухие цифры предполагаемого производства царской России, сделанные на основании наблюдавшегося ежегодного экономического прироста и с вычетом падения на период кризиса 1929–1934 годов, значительно превышали даже официальные советские, то есть искусственно завышенные для популяризации социализма, данные, что он помнил по тойжизни. И обоснование железобетонное подведено — почти все угольные и нефтяные источники активно разрабатывались с дореволюционного времени, интенсификация добычи с каждым годом только бы возрастала.

Оно и понятно — размеренный путь развития, увеличивается население, растет и добыча, ведь высокий естественный прирост говорит о повышении уровня благосостояния.

Напоследок приведен десерт — диаграммы промышленного производства Германии, США, Англии и СССР, за которым стояли столбцы виртуальной царской России. Весьма наглядно и доходчиво выполнено — по добыче угля и выплавке стали Англия и СССР значительно отстали от первой парочки. Царская Россия имела показатели ненамного, но лучше. Зато по численности населения лидировала бы, а не отставала от Штатов.

Вывод напрашивался сам собой — индустриализация не достижение Ленина и К°, они смогли только развалить экономику великой страны. Еще бы — Троцкие, Свердловы и прочие «ленинцы» разрушали, а не созидали. А потому Сталин в тридцатые годы совершил невозможное, окончательно измордовав население, дабы восстановить то, что было порушено. И в двадцатые годы, без революционного лихолетья и разрухи, могло весьма положительно и энергично развиваться. А ведь провели еще и коллективизацию…

Андрей скривился снова — погостил он в станице в свое время, поговорил со стариками, что видели и «проклятый» царизм, и «прелести» социализма с его раскулачиванием, трудоднями и запретами.

Если сказать, что матами крыли, значит, ничего не сказать. Страшнее всего было то, что эти слова хоть и говорились глухо, придавленные многолетним страхом, но дышали застарелой и лютой ненавистью к тем, кто провел над людьми такой чудовищный эксперимент.

Генерал Хайнц Гудериан отдыхал, если можно было так назвать четверть часа короткого забытья в раскладном креслице. Все приготовления были сделаны, а нужные приказы отданы. Завтра шесть дивизий его корпуса перейдут в наступление вслед за пехотой, что прорвет французские позиции. Теперь в победе генерал не сомневался ни на йоту, слишком несоразмерны были силы противоборствующих сторон.

Но сейчас «Шнелле-Хайнц» думал не о войне, которая составляла последний год смысл его жизни. Он размышлял о тех переменах, что произошли с фюрером со времен польской кампании. Генерал вспомнил, как Гитлер посетил части его корпуса после разгрома кичливых ляхов в польской Померании, оттяпанной от Германии версальскими политиками.

Нет, фюрер, как и подобает старому фронтовику, проведшему ту войну в грязных окопах, был приветлив с солдатами. Но сейчас он сразу же разделил с ними привычную армейскую трапезу — густую похлебку со свининой, хотя в прошлый раз отказался от нее, сославшись на вегетарианство и довольствуясь яблоком.

Однако Гитлер не только поменял свое отношение к мясу, он стал другим, более рассудительным, что ли. Прислушивался к чужой точке зрения, не настаивал на своем, если понимал, что ошибся. Возможно, его изменила война — груз ответственности за судьбу рейха и народа сам по себе является тяжкой ношей, ведь сейчас он главнокомандующий, а не ефрейтор, как двадцать с лишним лет тому назад.

Гудериана поразили глаза фюрера, которыми тот взирал на танки. Даже созерцание новейшей «четверки» не рассеяло в них насмешливости. И тут Гитлер поразил всех — и офицеров штаба, и его самого, и экипаж танка. Фюрер взобрался на броню и, будто сам заправский танкист, уселся на сиденье наводчика, башенного стрелка, как его иной раз называли. Ну а дальше началось невообразимое — побеседовав минут пять с командиром танка, рейхсканцлер покрутил маховики наводки и с извиняющейся улыбкой попросил генерала дать ему пострелять.

Отказать такому просителю Хайнц не смог — целью выбрали сарай, из которого солдаты с веселым гиканьем быстро выгнали скотину. До него было метров триста, и генерал не сомневался, что фюрера ждет афронт, что, конечно, будет не совсем хорошо для его репутации, хотя танкистам такой шаг главнокомандующего польстил. Гитлер нахлобучил на голову пилотку, надел наушники, почему-то посетовав на отсутствие шлемофонов, от которых сам отказался когда-то.

Орудие зарядили болванкой, и танковая башня поползла по кругу. Остановилась, и пушка тут же дрогнула по вертикали. «Крестили» цель (а так называют это весьма характерное действие) очень быстро, буквально несколько секунд — «окурок» оглушительно рявкнул, выплюнув клуб дыма.