Триггеры
Шрифт:
Доктор Сноу открыла багажник, где котором хранился запас крови президентской группы, и быстро подготовилась к переливанию. Доктор и двое парамедиков заняли сиденья, обращённые назад, а Сьюзан села рядом с президентом. Агент Дэррил Хадкинс — высокий бритоголовый негр — занял оставшееся обращённое вперёд место.
Сьюзан захлопнула дверь и крикнула водителю:
— Лима Танго [2] , пошёл, пошёл!
Глава 2
2
Больница носит имя Лютера Терри, сокращённо LT. «Лима Танго» — название этих букв в армейском фонетическом алфавите.
Кадим Адамс знал, что он в Вашингтоне — чёрт побери, он точно это знал. Когда его везли сюда из «Рейгана», он видел, как Монумент Вашингтона показывает ему палец в отдалении, но…
Но всеми фибрами души он ощущал себя в другом месте, в другом времени. Безжалостное солнце висит прямо над головой, и бесчисленные клочки сожжённой бумаги, пепел и прочий мусор крутятся вихрем вокруг него — словно конфетти на параде в честь уничтожения деревни.
Только не это.
Добрый боженька, почему это не проходит? Почему он не может забыть?
Жар. Дым — не совсем как запах напалма с утра, но тоже отвратительно. Непрекращающееся жужжание насекомых. Горизонт изгибается и плывёт. Здания вывернуты наружу, рухнувшие стены, обратившиеся в щебень, грубая мебель, разнесённая в щепки.
Его правая рука болела, как и левая лодыжка; она едва выдерживала его вес. Он попытался сглотнуть, но в горле сухо, а ноздри забиты песком. Внезапно что-то перекрыло ему поле зрения; он поднял руку и протёр глаза, и ладонь стала мокрой и красной.
Другие звуки: вертолёты, бронемашина едет по грунтовой дороге, обломки хрустят под её гусеницами, и…
Да, всё время поверх остальных звуков, не переставая.
Крики.
Плач детей.
Стенания взрослых.
Люди кричат… проклинают… молятся… по-арабски.
Какофония разрушенного места, разрушенной культуры.
Кадим сделал глубокий вдох, как учил его профессор Сингх. Он на секунду закрыл глаза, потом открыл их и выбрал объект из находящихся в комнате здесь, в Мемориальной больнице Лютера Терри, фокусируя своё внимание на нём и ни на чём другом. Он остановился на вазе с цветами — рифлёной, прозрачного стекла, словно римская колонна, стиснутая посередине…
…словно в кулаке…
И цветы, две белые гвоздики и три красные розы…
…кроваво-красные розы…
И… и…
Стекло может резать…
И…
Нет. Нет. Цветы были…
Жизнь. Смерть. На могиле.
Нет!
Цветы были…
Были…
Прекрасны. Естественны. Безупречны. Они успокаивали.
Глубокий вдох. Попытаться расслабиться. Постараться быть здесь, в этой комнате в больнице, а не там. Пытаться, пытаться, пытаться…
Он здесь, в округе Колумбия. То, другое место — в прошлом. Завершено. Закончено. Умерло и похоронено.
Или просто умерло.
Профессор Сингх вошёл в комнату. Как всегда, глаза сикха сначала метнулись к монитору жизненных показателей Кадима и, без сомнения, отметили его повышенный пульс, учащённое дыхание и… Кадим посмотрел сам и увидел, что давление у него 190 на 110.
— Снова флешбэк, — сказал Сингх — скорее, диагноз, чем вопрос.
Кадим кивнул.
— Опять деревня.
— Мне так жаль, — сказал Сингх. — Но если нам повезёт — а мы оба этого заслужили — сегодня настанет тот день, когда мы сможем с этим что-то сделать. Я только что был у доктора Гаудио. Твоя последняя МРТ выглядит неплохо. Она говорит, что мы можем двигаться дальше.
Та же больница, другое помещение.
— Готовы, мистер Латимер? — спросил один из двоих санитаров, что только что вошли.
Джош Латимер был более чем готов; он ждал этого момента много месяцев.
— Полностью, — ответил он.
— А вы, мисс Хеннесси? — спросил санитар.
Джош повернул голову и посмотрел на дочь, с которой недавно встретился после тридцатилетней разлуки.
Дора нервничала, и он не мог её за это винить. Ему станет лучше после этой операции, но ей — что греха таить — ей будет хуже. Родители часто идут на жертвы ради детей, но редко когда детей просят о настолько большой жертве ради своего родителя.
— Да, — сказала она.
Санитары стали у изголовья каталок. Джош был дальше от двери, но его санитар начал толкать его каталку первым, так что она оказалась достаточно близко от каталки дочери, чтобы он смог протянуть руку и коснуться её руки. Она улыбнулась ему, и лишь тут он заметил, как она похожа на мать: такая же круглая голова, такие же потрясающе голубые глаза, такая же немного асимметричная улыбка. Доре было тридцать пять, а её матери было бы шестьдесят один, так же, как Джошу, если бы рак груди не убил её.
Они представляли собой странный поезд, думал он, когда их катили по коридору: он в качестве локомотива, худой, с белыми волосами и бородой; она в качестве тормозного вагона, всё ещё немного пухленькая несмотря на месяцы сидения на диете в рамках подготовки к операции, её длинные каштановые волосы упрятаны под синюю шапочку, чтобы не мешались. Они как раз проезжали мимо двери с надписью «Диализ». Джош провёл за ней так много времени, что знал, сколькими плитками покрыт в ней потолок, из скольки полосок состоят там жалюзи и сколько ящиков в каждом из стоящих в ней шкафов.
Они проехали немного дальше, и Джоша вперёд ногами вкатили в операционную; каталка с Дорой последовала за ним. Санитары объединёнными усилиями переложили их на операционные столы. Второго стола здесь обычно не стояло — он был на колёсах. Наверху была смотровая галерея, занимавшая две смежные стены операционной, но свет в ней не горел.
Женщина-хирург уже была здесь вместе со своей командой, все в зелёных хирургических халатах. Вокруг её глаз появились лучики морщинок, когда она улыбнулась.