Триггер
Шрифт:
– Мясо и овощи. Больше ничего, – отвечаю коротко, наблюдая за тем, как Настя бежит в ванную.
Освоилась за тот раз, что была здесь, и чувствует себя как дома, чего не могу сказать о себе. Ощущение, что ворвался в чужую жизнь, где мне совсем не место, не отпускает.
Пока мою руки в ванной, смотрю на своё отражение в зеркале напротив. Надо бы побриться, а то сам себя скоро пугаться начну. Щетина конечно признак брутального мужика, но не настолько же. Осматриваюсь, скорее по инерции, чем намеренно. Отмечаю какие-то несущественные, на первый взгляд, детали, которые многое дают понять. В ванной нет тех вещей, которые сходу указывают на то, что в этом доме живёт мужчина. Ну там, станок бритвенный, например. Или машинка для стрижки. Хотя, может статься, что они просто все убраны, но от того, что не вижу перед глазами доказательства, что Вадим и Катя живут вместе, почему-то становится… легче, что ли?
Вытираю руки, когда случается неожиданное. Откуда-то справа – то ли из кухни, то ли из спальни – раздаётся хлопок, приглушённый вскрик, а следом звон. И через пару секунд голос Насти – тонкий и заполошный:
– Папа! У мамы кровь!
Твою мать…
Сердце начинает колотиться так, что воздуха не хватает. Выбежав из ванной, пытаюсь понять масштабы катастрофы, но ни хрена не выходит. Потому что испытываю какой-то животный страх. Он необъяснимый и дикий, такой, какого не испытывал уже очень давно.
– Всё нормально! Насть, всё нормально. Просто на стекло наступила, – пытается успокоить дочь Катя, а Наська уже едва держится. Вижу, как плечики подрагивают и сама она в игрушку вцепляется.
– Вас что, вообще одних оставить нельзя? – как можно веселее спрашиваю я, но голос хриплый, и успокоить Настю выходит хреново.
– Лампочка взорвалась, а я сдуру шагнула… босиком.
Катя стоит, поджав одну ступню, с которой по пальцам стекают алые капли. Как идиот пару секунд не моргая смотрю на её ноги, выглядывающие из-под домашнего платья до колена. Изящные, стройные, от одного вида рот слюной наполняется. И чувствую себя грёбаным извращенцем, раз в такой момент думаю о том, как они смыкаются на моей пояснице.
– Так, Настюх, ты давай пока с поля боя дуй. Поросёнка своего уложи спать, например. А мы сейчас маме первую помощь окажем. Потом я жрать сготовлю и тебя позовём. Идёт?
– Идёт… А мы…
Малая замолкает, так и не спросив того, о чём хотела, просто разворачивается и уходит, очевидно, решив, что «мама» в хороших руках.
– Садись давай, сейчас гляну, не осталось ли в ноге стекла, – киваю на стул, и стоит только Персидской начать отнекиваться, повторяю с нажимом: – Садись, я сказал.
Порез оказывается неглубоким, а вот ощущения, когда промываю его перекисью, осторожно держа ногу Кати в ладони – запредельными. Реально как током бьёт – раз, другой, третий. И уже начинаю молиться, чтобы стояк было не видно, когда поднимусь с корточек.
– Что Вадим сказал, когда мы с Настей уехали? – задаёт вопрос Персидская, и я вскидываю на неё глаза.
Вот. Отличный вопрос, который тут же отрезвляет. Прям холодом по нутру проходится. И видимо, это отрезвление нужно не только мне, потому что вижу, как смущена жена шефа.
Конец ознакомительного фрагмента.