Три розы
Шрифт:
Трапеза нарушалась переменами блюд и тостами, средь которых преобладали нравоучительные, сдобренные цитатами из святого писания. Наконец сие надоело Альгиусу. Осушив очередной бокал вина, каковое он, кстати, нашел весьма недурным и воздал ему за то должное, толкователь восстал, привлекая к себе внимание.
– Я прочту несколько поучительных строк, которые невредно знать молодоженам. Сие беседа некоего графа и некоего же короля, чьих имен я не ведаю да и ведать не желаю, – объявил Альгиус и, взобравшись на стол, начал:
– «Когда души не чают в муже?» — Король ответил графу так: «Муж глух, жена слепа к тому же, Тогда счастливым будет брак». Граф изумился: «Этих бед Не знаю, что на свете хуже; И в них же благо, а не вред?» Король сказал: «Не слышит муж Глухой, когда жена начнет Молоть обычнейшую чушь И мужа невзначай клянет В постели или за столом. Таков удел счастливых душ, Не омраченных здешним злом. И счастливы слепые жены: Им ревность лютая чужда, Пускай у них мужья-гулены; Но не увидит никогда Жена, куда ходил супруг; Для счастья, значит, нет препоны, И нет как нет сердечных мук».Кто-то расхохотался, иные стали говорить, что нужно бы выкинуть отсюда зловредного шута, удумавшего потешаться над хозяевами. Однако Проктор Жеаль смеялся, равно как и его невеста, потому веселье пошло своим чередом.
Среди прочих разговоров преобладали рассказы о казни упыря, а также о волнениях, происшедших по ее завершении. Говорили, что грейсфрате Баффельт едва успел уехать с площади, а некоторых гардов изрядно поколотили, помост же разломали. Причиною называли чересчур скорую смерть упыря, и кто-то даже сказал, что палачу за нерадение присудили двадцать ударов палкою.
Гуляли дотемна, и Бофранк выпил преизрядно, танцевал с дамами, выслушивал потешные истории, что рассказывал старичок Эктор Жеаль, и, надо сказать, совсем забыл и о Шардене Клааке, и о Волтце Вейтле.
Проктор Жеаль с невестою удалились тем временем в свою опочивальню, оставив гостей веселиться. Прошло некоторое время, и громкая музыка, что наигрывали музыканты, была прервана чьим-то истошным воплем.
Танцующие застыли кто где был, инструменты смолкли. Глаза всех устремлены были на балкон, на коем стоял Проктор Жеаль в белой рубахе, сплошь перепачканной кровью.
– Она мертва! – возопил он, пал на колени и забился в рыданиях.
Я – художник, а вы – краски, коими я пользуюсь.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,
в которой сбывается пророчество о трех розах, а Бофранк обнаруживает забытое письмо и решается искать Шардена Клоаке, но тот прежде находит субкомиссара
Среди первых, кто вбежал в опочивальню молодоженов, был и Бофранк. Жуткое зрелище открылось глазам гостей: невеста лежала поперек огромной кровати совершенно нагая; изорванные в клочья одежды ее валялись повсюду в беспорядке, а все тело было изорвано, словно бы дикий зверь терзал ее. Проктор Жеаль рыдал в объятиях своего отца, ибо отлучился всего лишь на минуту, чтобы позволить супруге разоблачиться без излишнего смущения… Когда же он вернулся, то обнаружил, что несчастная Эвфемия мертва, а мерзкий убийца, очевидно, бежал через окно, каковое и посейчас было распахнуто настежь.
Бофранк стоял, бессильно опустив руки, весь хмель куда-то пропал из головы его. Случившееся означать могло лишь одно: Шарден Клааке вернулся, следил за субкомиссаром и убил того, кто более всего был дорог лучшему другу Бофранка. Но почему не убил он Жеаля или Альгиуса? Почему не тронул самого субкомиссара, коли имел для того возможность?
Ответ на вопрос сей нашелся тут же, когда Бофранк услышал слова некоей плачущей гостьи:
– О, бедная, бедная Роза Эвфемия! Быть убитой в день собственной свадьбы – что может быть печальней?!
Доселе Бофранк не озаботился узнать второго имени возлюбленной Жеаля, а когда узнал – было слишком поздно.
Протиснувшийся сквозь толпу стоявших в дверях гостей Альгиус дернул субкомиссара за рукав и прошептал:
– Вы, полагаю, уже догадались, кто посетил нас?
– Пророчество о трех розах… Он исполнил все, что надобно, – прошептал в ответ Бофранк.
– «А кто возьмет три розы, обрезав стебли, измяв лепестки так, что сок окропит землю, тому откроется. И будет три ночи и три дня, как ночь едина, и против того ничего не сделать, а только восплачет снова, кто поймет», – процитировал Альгиус. – Третья Книга. Идемте отсюда, хире Бофранк, ибо времени у нас осталось не так уж много… Здесь мы будем только обузою.
Они шли по темной улице в направлении жилища Бофранка, и Альгиус говорил:
– Три ночи и три дня, как ночь едина… Если поутру не встанет солнце, стало быть, пророчество сбывается. Смутно и непонятно оно; к примеру, как понимать слова о мертвецах?
– Которые? Да их там несметно… «А кто ликом мертвец, тот и есть мертвец». Что сие?
Уж не Волтц ли Вейтль упомянут здесь? Лицом мертвец, он и есть теперь мертвец… Но неужто пророчество обнимает собой даже такие мелочи? Бофранк не стал высказывать вслух своего предположения, к тому ж Альгиус и не слушал его, но бормотал себе под нос:
– «Что мертвец скажет, то и правда, а что мертвец знает, то будет и он знать»… Он – это Клааке? Тогда кто же мертвец? Часом, не Люциус Фруде, которому по годам давно положено лежать в могиле и даже смешаться с землею, а он, как говорят, прежив, хотя и не жизнь это в привычном понимании?.. «И мертвецы станут поклоняться ему, а дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет». Голова да рука – это все уже содеяно, к тому и старался упырь, а тлен да сушь – это, наверное, в будущем…
– Тут уместно припомнить слова епископа Фалькуса, – вставил Бофранк. – А говорил он, что приближаются времена, о которых было предсказано, и настал час опасностей, и мы скоро увидим, кто воистину с господом.
– А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя, – подхватил Альгиус. – И не страшно, когда мертвый лежит, не страшно, когда мертвый глядит, страшно, когда мертвый ходит, есть просит. А кто даст мертвому едомое, тот сам станет едомое.
– Мертвый ходит… Снова Клааке? – предположил Бофранк.