Тревожные галсы

Весь день на корабле принимали мины. Небо над бухтой все в черных тучах, сыпал дождь. Капитан-лейтенант Кесарев страшно устал, он весь промок, но палубу не покидал ни на минуту: ему, командиру минно-торпедной боевой части, полагалось руководить своими подчиненными. Матросы работали старательно, ибо каждый понимал, что море не прощает оплошности. «Я прошу вас до вечера все сделать, — уходя утром в штаб флота, сказал Кесареву командир корабля капитан 2 ранга Скляров. — Учения не за горами, и надо хорошо подготовиться к ним».

«Теперь бы выставить мины в море, и порядок», — Кесарев зябко поежился. Он стоял на шкафуте — высокий, худощавый, с бакенбардами, черные глаза слегка задумчивы, словно их окутала серая пелена тумана.

У трапа показался старший помощник командира капитан 3 ранга Комаров, такой же, как и Кесарев, высокий, чуть сутулый, с серыми глазами. Прошелся вдоль шкафута, осмотрел мины.

— Все в порядке? — спросил он и, получив утвердительный ответ, распорядился вести людей в корабельный душ.

— Осталось еще тележки закрепить, — сказал Кесарев.

— Ну, ну... — старпом зачем-то тронул рукой околыш фуражки. Его всегда спокойное лицо стало сердитым. — А ваш Черняк, у которого, как вы говорили, руки музыканта, снова «отличился» — только сейчас пролил у трапа масло. Это что же он у вас такой?.. Руки музыканта... — Комаров кашлянул. — Может, прикажете подать ему аккордеон? Я, Сергей Павлович, обожаю музыку. Но, разумеется, не всякую. Мне по душе музыка моря... Да, да, именно она доставляет мне истинное наслаждение.

Кесарев не сразу нашел, что ответить. Он молча смотрел на старпома; дождь все еще моросил, капли воды усеяли его лицо, и оно казалось бугристым, все в черных крапушках. Черняк — кряжистый, черноглазый матрос-украинец возился с тросом у торпедного аппарата, он, как и Кесарев, весь промок, даже не ходил на перекур, стараясь к вечеру управиться. Кесарев хотел было подозвать матроса к себе и при старпоме отчитать за то, что допустил оплошность, но тут же раздумал: «Разберусь после, парень и так весь день под дождем». А старпому, который стоял рядом и ждал ответа, он сказал:

— Палуба-то скользкая. Видно, упал Черняк.

— Я не следователь, Сергей Павлович, — возразил старпом. — Выяснить, как это случилось, ваше дело. Вы — командир боевой части. Кстати, — продолжал Комаров, — вас не смущает то обстоятельство, что Черняк частенько нарушает корабельный устав?

— Вы что имеете в виду? — насторожился Кесарев. Черняка, как опытного минера, он ценил; правда, иной раз матрос проявлял лихачество, что, безусловно, нетерпимо на боевом корабле.

— А случай с прибором? — В глазах старпома замельтешили искорки. — Уронил ведь, а?

— Небрежность, факт. — Кесарев снял с головы капюшон плаща — дождь перестал, и сквозь серые, дымчатые тучи проглянуло солнце. Вода в бухте заискрилась, вмиг стала бирюзовой, палуба заблестела, словно на ней рассыпали ртуть.

— Ох, Сергей Павлович, глядите, как бы Черняк не подвел вас, — сухо заметил старпом. — Лихач! То одно, то другое... Небрежность? Вы это правильно заметили, потому что сами порой небрежны.

Эти слова укололи Кесарева, но он не обиделся, у него только румянец на лице занялся.

— Вы меня извините, Роберт Баянович, но я свою работу хочу делать сам, а потому всякие неожиданности могут быть.

— Могут, — быстро согласился старпом. — Но, позволю заметить, не во вред кораблю. Как минера, я вас ценю. А вот офицер-воспитатель вы еще далеко не ровный, вас надо строгать и строгать.

Кесарев засмеялся:

— Мне нечто подобное говорила Наташа...

— Кто? — взгляд у старпома стал цепким.

— Моя жена, Роберт Баянович. Это ведь она учит в шестом классе Игоря...

Старпом явно смутился, однако не растерялся:

— Я полагаю, что Наталья Васильевна, как видите, я помню имя учительницы моего сына, недалека от истины. Впрочем, не будем дискутировать. А с Черняком разберитесь...

— Есть!..

«Старпом прав, и тут ничего не попишешь», — подумал Кесарев. Он подошел к торпедному аппарату. Черняк выпрямился, неловко отбросил назад упавшие на покатый лоб волосы.

— Дуже важко... А що, — он скосил карие глаза на Кесарева, — снова в море?

— А вы любопытный, — усмехнулся капитан-лейтенант. — Запалы лучше проверьте, чтоб ни-ни... Ясно?

По голосу Черняк понял — сердитый Кесарев, небось досталось ему от старпома. Лицо у Кесарева темное, усталое, и матросу вдруг стало жаль своего командира. Он подошел к нему так близко, что увидел в глазах Кесарева искорки, они то гасли, то снова загорались. Да, злой отчего-то капитан-лейтенант, ох и злой.