Третья тропа
Шрифт:
— А проклятое прошлое? — вкрадчивым голосом подсказал комиссар Клим. — Которое сидит в нас и.
— Вы мне еще про родимые пятна капитализма напомните! — взорвался Дробовой.
— А что — нельзя? — Климу по молодости нравилось поддразнивать капитана, который совсем не воспринимал шутливого тона. — Или вы уже отрицаете тлетворное влияние проклятого прошлого?
Автобус сильно тряхнуло. Всех подбросило на пружинных сиденьях. Подполковник Клекотов поправил съехавшую на затылок фуражку и с улыбкой заметил:
— При большом желании в историческом, так сказать, аспекте и этот ухаб прошлому приписать можно.
— Можно! — очень серьезно подхватил Клим, но глаза у него смеялись. — Неужели какому-нибудь купчине толстопузому трудно было проложить асфальт до нашего лагеря?
Капитан Дробовой махнул рукой и проворчал:
— Не поймешь вас!
— Понять нетрудно, — примирительно произнес подполковник Клекотов. — От прошлого, конечно, так просто не отделаешься. Но везем-то мы, — он оглянулся на задние «Икарусы», — везем в основном свои собственные болезни — мои, ваши, родительские, школьные. Их пока хватает.
— Разрешите не согласиться! — отрезал Дробовой и тоже посмотрел на задние автобусы. — Они сами — и только они — виноваты в своих болезнях!
Ухабов на лесной дороге было много. Кособоко нырнул в один из них и автобус, в котором ехал взвод рябоватого инструктора — сержанта Кульбеды. Одиноко лежавший на заднем сиденье длинный нескладный парень, по прозвищу Распутя, с грохотом свалился на пол. Автобус захохотал в пятьдесят мальчишеских глоток. Смеялся и сержант Кульбеда. Даже сектант Забудкин показал мелкие, как у хорька, зубенки. Командир взвода с тремя красными звездочками на рукаве — юный дзержинец Славка Мощагин — попытался сдержать улыбку, но так и не смог — очень уж нелепой была распластанная на полу фигура Гришки Распути, который, казалось, вовсе не собирался подыматься.
В проход между креслами выкатился со старым фотоаппаратом кругленький Вовка Самоварик.
— Одну минутку!.. Та-ак! — Он навел аппарат на Распутин, щелкнул затвором и козырнул не сержанту Кульбеде и не командиру взвода Славке Мощагину, а Богдану — красивому смуглому парню, сидевшему у окна. — Поверженный гладиатор на пленке!
Не переставая жевать резину, Богдан пренебрежительно бросил:
— Не трать пленку на падаль!
Несколько мальчишек заискивающе осклабились, преданно глядя на Богдана. А Распутя все лежал. Чтобы голова не стукалась о пол, он сунул под затылок руку и, не моргая, глядел через окно вверх, на грозовую тучу. Произнес густым монотонным голосом:
— Говорят, молнии черными бывают.
Неразлучные дружки Фимка и Димка переглянулись. Фимка крутанул у виска пальцем.
— Того, кажется!
Димка согласился кивком головы. А Богдан сплюнул длинно и презрительно.
— Ему что-то жидкое в голову ударило.
Сержант Кульбеда тихо подсказал Славке Мощагину:
— Прикажи встать.
Славка постарался принять строгий командирский вид.
— Эй! Гришка! Хватит валять дурака!
— А кого еще может валять дурак? — усмехнулся Богдан. — Только сам себя!
И снова мальчишки, сидевшие с ним, преданно осклабились.
Второй юный дзержинец с двумя звездочками на рукаве — командир отделения Сергей Лагутин — нахмурился. В глазах у него разгорелся сердитый огонек. Его злило, что Гришка никак не отреагировал на замечание командира взвода.
— Оглох? Слов не понимаешь? — Сергей приподнял ногу, чтобы лягнуть Распутю. — Ну тогда…
— Отставить! — Сержант Кульбеда удержал Сергея за колено, с упреком взглянул на Распутю и скрипуче, по-стариковски прокряхтел: — Э-э-эх!.. Нет на вас гвардии старшины Грехопуда!
Упоминание неизвестного старшины со странной фамилией никого не заинтересовало.
— Какая разница, где лежать, — пробасил Распутя и все-таки приподнялся, тяжело перевалился на сиденье, вытянув во всю длину тощие ноги в огромных кедах. — Могу и тут.
Падение Распути временно прервало знакомство ребят с сектантом Забудкиным, и теперь все снова повернулись к нему.
— Докладывай дальше, — сказал сержант Кульбеда. — Мы во взводе должны все друг про дружку знать.
— Я все уже сказал, — Забудкин закрыл глаза-щелки, лицо у него вытянулось, как иконописный лик. — Тяжко вспоминать.
— Звать-то хоть как? — спросил кто-то.
— Иночка.
Богдан коротко хохотнул.
— Бабье имечко!
Забудкин приоткрыл глаза, липко ощупал зрачками Богдана.
— В миру — Иннокентий.
— Не годится! — возразил Богдан и перестал жевать резину — задумался. — Мы тебя Изувером окрестим или Раскольником. Выбирай!
— Отринь! — злобно гаркнул Забудкин.
— Шуруп! — тихо позвал Богдан.
Сидевший поблизости мальчишка с готовностью наклонился к нему.
— Первое тебе и твоим шурупчикам задание: популярно растолкуйте Раскольнику ситуацию.
Мальчишка вскочил, шагнул к Забудкину, жарко и вразумляюще прошептал:
— Это Богдан! Запомни! Бог-дан!
— Отринь! — повторил Забудкин и, выставив перед собой руку, по-кошачьи царапнул по воздуху скрюченными пальцами с обкусанными ногтями.
Сзади Шурупа выросли еще четверо мальчишек. Забудкин вжался в сиденье.
— По местам! — крикнул Сергей Лагутин, бесцеремонно расталкивая мальчишек.
— Не зашиби! — предупредил его сержант Кульбеда.
Но Сергей не церемонился. Сил у него хватало, и он быстро распихал мальчишек по местам.
— Н-да! — горестно произнес Богдан. — Не шурупчики, а так — гвоздики сапожные.
— А ты не подзуживай! — прикрикнул на него Сергей. — Предупреждаю! Как командир предупреждаю!
Богдан языком придвинул разжеванную резину к губам и выдул большой мутный пузырь.
На просеке
В лагерь приехали как раз к обеду — так было рассчитано. Предполагалось, что сразу после приезда и обеда ребята начнут строить себе жилье — натягивать палатки, ставить раскладушки и другую немудреную лагерную мебель. Второй и третий день отводились для дальнейшего благоустройства.