Требуется героиня
Шрифт:
– Я серьезно, Мазини.
– Я тоже, – сказал Юрий. – Как сообщил мне сегодня один сопляк: чтобы быть актером, надо овладеть всей суммой знаний. А мы почему-то не овладели. На плите картошка?
– Уже на столе.
Пока Юрий без интереса глотал, Наташа рассказывала, как принимали на швейной фабрике. Хорошо принимали, он так и думал. Ни слова о том, что сбежал. Это Наташа молодец, никогда потом сцен не устраивает, задним числом.
– Сбоева расчувствовалась. Благодарила. Значком меня оцарапала – целовала, вот до чего…
– А Хуттер сказал что-нибудь?
Сразу сообразила, о чем.
– Сказал: «Совсем ушел? Ну, я так и думал.
Будем надеяться, что не заблудится». Все.
– Немного.
– Достаточно. Остальное тебе завтра директор скажет, – не удержалась Наташа. – Еще что-нибудь высчитает.
– Надоело одно и то же читать, ты пойми. Стыдно уже. Надо хоть что-то новое подготовить, раз к людям ходим.
– Вот и подготовь, – сказала Наташа. – Только – когда? Мы же не концертная группа. Мы же театр. Ночью, что ли, готовить?
– Юрский тоже в театре работает, между прочим.
– Сравнил. Там же совсем другое. Ритм другой.
– Вот именно, – подтвердил Юрий. – Другой внутренний ритм. Там время даром не тратят.
– Чего тебя дергает в последнее время?
– Сам не знаю. Просто вечер какой-то дурацкий. Эта фабрика. Потом на телеграфе в очереди стоял, стоял…
– Маме?
– Конечно. Потом – в контору, смотрел первый акт. Подвинься.
Юрий улегся с краю. Мягкое крыло света приятно щекотало лицо теплом, удачную лампу купили, на редкость.
– И как у них пятая? – встрепенулась Наташа. – Представляю, как Ляля Шумецкая сейчас может провести. Сама репетирует, а внизу коляска стоит, у входа. Девчонка орет в коляске, аж вахтеры выскакивают. Какая работа!
Вместо понятного сочувствия Ляле Юрий уловил в Наташином голосе только раздражение. Это резануло. Торопился домой, обсудить вместе пятую, а сейчас сразу расхотелось говорить. Но он все-таки сказал, уже без запала:
– Ты, оказывается, не так уходишь…
– Я? Это новость. А ты?
– Я бревно. Но ты тоже не так уходишь. Сегодня понял.
– Я правильно ухожу…
– Ладно. Давай лучше утром.
Юрий прикрыл глаза.
– Это тебя Шумецкая убедила? Интересно…
Он не ответил. Щелкнуло. Теплый свет на лице погас. В темноте Наташа сказала с неожиданной горячностью:
– Трудно же будет! Сама же взвоет! Сколько времени уже потеряла, и еще впереди!… Прямо не понимаю, зачем она завела этого ребенка. Сейчас. Можно же подождать… Не уйдет же.
– А зачем тебе понимать? – сказал Юрий. – Это же ее дело.
Помолчали. Правда, что ли, заснуть…
– Нам только завести не хватает, – сказала вдруг Наташа. Вот она о чем думала. – Может, удивим мир?
– Это, пожалуй, для нас пройденный этап, – сказал Юрий, помедлив.
– Но ты же хотел Розку?
– Это давно было, – сказал Юрий.
Правда, давно. Еще в другом городе. В первый год. Наташа тогда приехала, и ее подселили к Юрию, в квартире были две комнаты. Он просил, чтобы мужика, но вдруг появилась новая актриса, и другой квартиры просто не было. Так им повезло сразу.
Наташа тогда еще возражала как раз против Розки. Смеялась: «Куда нам такое претенциозное имя? Давай уж прямо Дарья. Или Виола, Виола Мазини, дитя искусства. Очень смешно». Так и не договорились. Еще шесть месяцев впереди было, могли бы успеть. Юрий в тот раз что-то рано стал волноваться: за шесть-то месяцев Наташу он уже в магазин не пускал, чтоб не надорвалась, таща двести граммов масла и батон. Сам, как последний дурак, стоял в «Детском мире» перед колясками, приценялся. И даже выбрал первую куклу для Розки, не купил, правда.
Наташа в тот вечер рано пришла с репетиции, веселая. А у Юрия был свободный день, отгул, что ли, уже забыл. Она ввалилась в квартиру, веселая, бросилась на диван и объявила оттуда:
«Мазини! Утвердили «Джульетту». Сам Хуттер сказал. Будет ставить».
«С кем? – сказал Юрий, и что-то в нем покатилось. – С тобой?»
«А если не со мной, значит, с Риточкой Калинкиной. Ждать он не будет».
«Значит – с тобой, – сказал Юрий. – Поздравляю». – Все в нем мутно катилось куда-то, даже курить было противно.
«Но что же мне делать? – закричала Наташа и села. – Ты же сам понимаешь: через три года никто мне Джульетту не даст. Сейчас или никогда».
«Понимаю, – сказал Юрий. – Не кричи, тебе вредно».
Тут Наташа заплакала. Она плакала и говорила сквозь слезы:
«Тебе что? Больше нравится работать с Риточкой Калинкиной? Прости, я сама не знаю, что говорю. Мне плохо. Мне так плохо! Именно сейчас он берет «Джульетту». Как нарочно! Я не могу отказаться. Я себе всю жизнь не прощу. Я о ней вот с таких лет мечтала, ты же знаешь. А это мы же с тобой еще успеем. Мы же всегда успеем, правда? Мы же молодые еще!»
Юрий гладил Наташу по волосам и кивал, голос у него застревал в глотке.
А это была Розка. Так ее и не было, не судьба. Хорошо хоть не приволок куклу. Все правильно. О «Джульетте» столько было рецензий, на целую биографию. После нее и Хуттера начали двигать, Упоминать с высоких трибун в первом десятке нестоличных режиссеров. И потом они все вместе перебрались сюда, в этот город…
– Хватит с меня этого счастья, – сказал Юрий. – Сын у меня есть, обойдемся пока.
– У тебя, – повторила Наташа.