Тракт. Дивье дитя
Шрифт:
Федор промычал что-то утвердительное – и резко рванулся вперед. Оленка увернулась и помчалась по тропе, как лесной зверек – стремительно, почти бесшумно. Федор, тяжело переводя дух, ринулся за ней, но корни и коряги, как нарочно, лезли под самые ноги – споткнулся и упустил момент. Только у плетня, за которым тявкали собаки, он догнал летучий лунный призрак, поймал и дернул – в его руках оказался полушалок.
– Хва-ат! – рассмеялась Оленка, хлопнув калиткой. – Иди себе, соколик, а то как бы лошадку твою волки не съели! Иди-иди…
Федор в сердцах швырнул полушалок через плетень. Хлопнула дверь, послышался ворчливый бабий голос:
– У, полуночница, нагулялась? Бить тебя некому, непутная…
В ответ раздался теплый Оленкин смешок, дверь снова хлопнула и все стихло.
Федор стоял, глядя на красноватое свечение слепого оконца. Ярость, вожделение и азарт выплескивались из души через край – будь у Федора хвост, он бы хлестал себя хвостом по бокам. Змея, змея! Как деревенская девка, хамка, подлячка, дуреха, смеет так с ним поступать? Кто научил ее этим змеиным извивам и сделал ее укусы такими ядовитыми, будь она неладна!?
В зарослях фыркнул и заржал вороной. Волки, ах, дьявол – из жара Федора бросило в холод, он побежал назад, к лошади, быстрее, чем бежал за Оленкой. Выскочил на тропу – и оцепенел.
Рядом с вороным, трепля его по холке, голубая в лунном сиянии, стояла Оленка. Ее бледное от луны лицо с огромными мерцающими очами и влажным блеском приоткрытых губ показалось Федору нестерпимо прекрасным. Непокрытые волосы отливали голубоватым металлом.
Федор пошел к ней в густом воздухе, как в холодной медленной воде. Сердце выламывало ребра. Все мысли исчезли, кроме одной – ее солоноватые горячие губы…
И уже в двух шагах от желанной, от ее осиянной луной невесомой фигурки, что-то изнутри бухнуло колокольным звоном, заставив замереть на месте.
Как она могла сюда попасть? Я видел, как она входила в избу. Видел. Что за… Чертовщина?– Оленка, – спросил Федор хрипло, почему-то потянув за ремень ружье. – Ты как здесь очутилась?
И в этот самый миг фигурка дрогнула и заколебалась, как отражение в воде – а Федор вдруг сообразил, что эта девка, невероятно красивая девка, закутанная в шаль, простоволосая, с огромными дикими глазами на голубовато-белом застывшем лице – совершенно не та, о которой он…
– Ну, – голос чары, как золотой колокольчик, отозвался в мозгу. – Ты подойди, сокол ясный, подойди, чего ждешь-то?
Федор сдернул ружье с плеча.
– Отойди от жеребца, – проговорил он в холодном бешенстве. – Слышишь, ведьма?! – и взвел курок.
Непонятно откуда взявшаяся туча надвинулась на лунный диск так, будто кто задул свечу.
– Будь ты проклят, – сказал из темноты ужасный ледяной голос, а вслед за голосом захлопали большие мягкие крылья. Фыркнул конь, и пала мертвая тишь.
Федор сделал шаг наугад, протянув руку вперед – и рука нашла мягкую лошадиную морду. Он вскочил в седло, не выпуская ружья из рук. Ненавистный лес затаился вокруг, как настороженный враг. Федор толкнул жеребца коленом.
– Давай домой, если волку на обед не хочешь! Ну!
Конь дернулся вперед, через миг был на тропинке, пошел мелкой нервною рысью – а Федор все вглядывался в глухую лесную темень, и злоба душила страх.
А если бы я подошел? Что бы эта ведьма сделала? Защекотала бы меня? Удушила? Кто она такая? Бесовка? Кикимора? Какая-то деревенская тварь, которая зачем-то следит за мной? Кто?
Увидав вдалеке огни Прогонной, Федор испытал облегчение, усилившее злобу. Поганая деревня. Поганая тайга. Чертова земля, где каждая сопливая тварь считает себя вправе…
Федор вошел в трактир, когда там еще вовсю гуляли пьяные мужики. Уже никто ничего не обсуждал – ревели песни, ругались, плакали, дрались… Игнат, сидевший у стойки рядом с Устином Силычем, поднялся Федору навстречу.
– Что это с тобой, друг любезный? – спросил встревоженно. – Лица на тебе нет…
Федор положил ружье на стойку перед собой.
– Налей мне, – сказал, опалив взглядом. – Живо.
Устин торопливо придвинул стакан, тарелку с закуской. Федор выпил водку в два глотка и швырнул стакан об пол.
– Будем гулять, – сказал тихо и яростно. – Лей еще. Я тут все разберу.
И выхлебал второй, не притронувшись к закуске. Гулять, а потом… разобраться.
Далеко за полночь Игнат едва ли не на себе втащил Федора в дом.
Уже в своей горнице Федор оттолкнул его от себя, швырнул в угол шапку, пнул стул. Тяжело плюхнулся на постель, сминая атласное покрывало.
– Ну, ну, не дури, – пробормотал Игнат, подходя. Он сделал попытку расстегнуть на Федоре полушубок, но тот сам рванул его с плеч, так что пуговицы посыпались на пол.
– Ты мне ее найди, – процедил Федор, выпутываясь из рукавов, глядя тяжелым и осмысленным взглядом, чудным для пьяного, будто руки и ноги его были пьянее рассудка. – Ты мне найди эту суку… эту гадину белобрысую… в шали… Я с ней потолкую… почему это я проклят.
– Ляг поспать, – сказал Игнат. – Завтра разберемся.
– Нет, ты мне сыщи эту гадину… Я из нее жилы вытяну, а узнаю! Кикимора поганая… – Федор тяжело вздохнул и повалился лицом в подушки.
И пришел лес.
Федор в густом тумане, то ли предутреннем, то ли вечернем, брел между стволов в сумерках – в тяжком, густом, вязком воздухе. Тишина звенела в ушах стонущим звоном, шепотами, шорохами – а то вдруг – человечьими голосами, насмешливыми, издевательскими, но – ни слова не понять. Деревья расступились, как живые, подтягивая корни, шурша промерзшими сухими ветвями – и Федор вышел на неожиданную опушку, избитую подковами, вымерзшую насквозь, безжизненную, как Лысая гора. Шепоты стихли, пала мертвая тишь. Весь мир был пуст и мертв – лишь над головой расстилалось одухотворенное небо, тяжелое и грозное небо во всполохах зарниц…