Чтение онлайн

В течение следующего часа мне несколько раз пришлось выслушать восклицания: «О Боже!», «Иисусе сладчайший, помилуй меня!» и «Господь всемогущий!» Наконец я понял, в чем дело: она считает, что совершает смертный грех.

Однако дьяволу не пришлось долго бороться. Она каталась по постели, как дзюдоист, подпрыгивая в бросках, вертясь, выгибаясь и распевая «Вперед, Христово воинство!».

Она направляла мои пальцы, руки, губы, ноги. Она терзала мое тело, исполняя гимн «Как любит нас Иисус».

Она пела «Просвети убежище твое», галопируя на моей груди, перевернула меня, облизывая копчик, скрутила, покусывая соски, совала пальцы мне в рот, дергала за волосы, исследовала языком пупок.

Потом рванулась, встала на колени, взялась руками за спинку кровати. Оглянулась на меня через плечо, прохрипела:

— Давай как собаки. Как собаки.

И вновь понеслась, а я безнадежно пытался держаться, пока она пела «Твердыню вечную». Как я остался живой, не знаю.

Помню, что, когда я со стоном рухнул, она подползла поближе и предложила спеть хором «Сердечную молитву».

Знавал я женщин красивей Дженни Толливер. Любвеобильней. Умнее. Так почему же не мог вычеркнуть ее из памяти?

Не думаю, что Марта была права, сказав, что я восхищаюсь Дженни, ибо она — первая женщина, отвергшая меня. К отказам мне было не привыкать, они сопровождали всю мою сценическую карьеру. Я выдержал бы удар.

Что заставляло меня тянуться за Дженни, как побитая дворняжка? Романтическая любовь? Едва ли. Может, мне нравилось быть с ней. Как нравилось с Мартой и Никки. И десятком обслуженных мною клиенток. Мне все они нравились.

Может, это связано с моей одержимостью «классом». Дело не только в элегантности Дженни; была в ней изысканность, которая так привлекала меня. Может, я втайне благоговел перед ней. А может, завидовал.

Я позвонил ей в начале июля, решив вести себя сдержанно и искренне.

— Ну как, ты подумала? — серьезно спросил я. — Насчет того, чтоб как-нибудь вечером пообедать со мной?

Она помедлила, а потом сказала:

— Согласна.

— Отлично. Спасибо. Я думал заказать лимузин и отправиться к «Питеру Луджеру» в Бруклин, и…

— Нет, — перебила она, — ни в коем случае. Просто съедим по гамбургеру где-нибудь тут, поблизости, и все.

И мы назначили встречу в этом же месяце. Я должен к вечеру позвонить, она скажет, где решила перекусить. Встретимся прямо там — она не хочет, чтоб я заходил за ней. Я согласился на все и повесил трубку, чувствуя себя как мальчишка, добившийся свидания с королевой красоты.

Я твердил себе, что надо держаться похолодней и ни в коем случае не заговаривать о своих успехах. Если смирением можно ее вернуть, я сыграю Урию Хипа [19] так, что она не устоит.

После 4 июля начинался наш летний пик. Бизнес рос в основном за счет приезжих, и мальчики по вызову вместе со службой сопровождения из сил выбивались, чтобы удовлетворить все заявки.

Без Янси Барнета я никогда не справился бы с графиком. Теперь же я организовывал «сцены» в апартаментах, он занимался нарядами для мальчиков и сопровождающих, и мы вместе старались не допустить сверхчеловеческой нагрузки на жеребцов.

Янс не терпел грубости и при малейшем намеке на грязную шутку тихонько уходил из комнаты. Не считая этой безобидной аллергии, он был идеальным помощником, обязательным и энергичным.

Однажды днем, когда мы потели над графиком, вошла Марта.

— У нас проблема, — сообщила она. — Мне позвонила особа по имени Луэлла и заказала «сцену». Я обещала перезвонить. Проверила рекомендации, и дама, которая ее прислала, сказала, что все в порядке. А потом вдруг добавила: «Между прочим, Луэлла — черная». Как вам это нравится?

Мы с Янсом переглянулись.

— У вас были когда-нибудь черные клиентки? — вежливо поинтересовался Янс.

— Одна африканская леди, — вспомнил я. — Туристка. В нее еще влюбился черный жеребец.

— Но Луэлла-то здешняя, — сказала Марта. — Вопрос в том, надо ли нам обслуживать черных? Не отпугнет ли это белых?

— По-моему, у нас нет выбора, — сказал Янс в своей обычной задумчивой манере. — Если мы откажем, она может предъявить «Театральной академии Питера» обвинение в расовой дискриминации.

— Пожалуй, вы правы, — согласилась Марта. — Найдется жеребец, который пожелает ее обслужить?

— Я сам ее обслужу, — сказали мы с Янсом в один голос, и Марта расхохоталась.

— Хотите попробовать? Ладно. Назначаю встречу.

— Как насчет пивка? — предложил Янс, когда она ушла.

— Прекрасная идея.

Он пошел на кухню и вернулся с двумя запотевшими бутылками «Колбэк» и пльзенскими кружками. Мы водрузили ноги на стол.

— Не понимаю, — сказал я. — Почему черной женщине хочется в кошатник к белым мужчинам?

— Может, она феминистка, — предположил Янс. — Это не редкость среди черных женщин.

— Понятно, профессор, тогда объясните, почему феминистке хочется в кошатник к белым мужчинам?

— А почему женщинам хочется стать полисменами, летчиками-испытателями или водолазами? Чтоб доказать миру, что чисто мужских профессий, неподвластных женщине, не бывает.

— Янс, продолжайте, — попросил я.

— Принцип тот же самый, — продолжал он. — Оплаченная «сцена» с незнакомым мужчиной — символ подлинного равенства. На протяжении многих веков мужчины покупают женское тело. Настал черед женщин. Наше предприятие, Питер, предоставляет раскрепощенной женщине возможность добиться неслыханного равенства. Я думаю, многие наши клиентки — феминистки, независимо от того, сознают они это или нет. Наши «сцены» удовлетворяют их стремление к независимости, их женскую гордость.