Чтение онлайн

Я вышел из магазина и некоторое время глазел на витрину. Типично нью-йоркский дизайн: конфетти, серпантин, жестяные трубы — и два роскошных вечерних платья, черное и белое, украшенные боа из перьев, две пары длинных мягких перчаток… Даже пластиковые манекены, на которых эти платья были надеты, взирали на меня свысока.

Я перешел на другую сторону улицы и принялся разглядывать шикарных, ухоженных дам с Ист-Сайда, плавно втекающих и вытекающих из дверей «Баркаролы».

У всех у них, что молодых, что старых, была одна общая черта: горделивая осанка, которую даровали только большие деньги. Я взирал на них с завистью и благоговением: вот они, доллары, во всей их красе.

Целых десять минут я не мог отвести взгляда от этого парада благоуспеяния и самоуверенности, а потом развернулся и побрел в дешевую уличную забегаловку, где подкрепился хот-догом и апельсиновым соком явно химического происхождения.

Вернувшись в «Королевские длани», я позвонил в телефонную службу — скорее по привычке, чем с прежней надеждой, что получу какое-то жизненно важное сообщение.

Оператор сказала, что звонила женщина по имени Марта и оставила свой номер телефона.

Я набрал этот номер.

Она сказала, что хотела бы завтра со мной встретиться.

Я сказал, что скорее всего мог бы это устроить.

Марта уходила меня насмерть — она скакала и вертелась, как взбесившийся мустанг. Я старался не подкачать и мечтал только об одном — чтобы она не перецарапала мне задницу: а вдруг Дженни Толливер что-нибудь заметит?

Но через какое-то время эти страхи, естественно, отступили, и я принялся наказывать ее за то, как бесстыдно она меня использует: я вламывался в нее, как разбойник с большой дороги, и это ей, судя по воплям и стонам, нравилось. А потом без сил лежал на ней, прижавшись губами к внушительным грудям. Она крепко-накрепко прижала меня к себе.

— О Господи, — тяжело отдуваясь, простонала она.

— Меня зовут Питер, — напомнил я.

— Слушай, мне надо пи-пи, а ты еще полежи: мне надо с тобой серьезно поговорить, и постель — лучшее для этого местечко.

Сумочку она на этот раз с собой не взяла, и, как только дверь ванной закрылась за ней, я подскочил и принялся лихорадочно рыться: кошелек, водительская лицензия, кредитные карточки, косметика, презервативы, салфетки, ключи, всякая всячина.

Звали ее Марта Тумбли, и что гораздо интереснее: в серебряной коробочке лежали визитные карточки, из которых явствовало, что Марта работает в «Баркароле» менеджером. Менеджером, черт побери!

Когда она вышла из ванной, я уже лежал в постели и курил.

Она легла рядом и нежно провела пальцем мне по животу.

— Все получилось прекрасно, — сообщила она.

— Фирма гарантирует!

— Да уж! — Она улыбнулась. — Слушай, Питер, у тебя есть друзья?

Я повернулся к ней.

— Конечно, у меня есть друзья, — и непонимающе воззрился на нее, а потом сообразил и голосом Марлона Брандо из фильма «У воды» рявкнул: — Все понятно! Ты хочешь, чтобы я ревновал!

Она засмеялась:

— Ничего личного, Питер, но… Понимаешь, я люблю разнообразие.

— Ты уже мне говорила: ты женщина нового типа и сама выбираешь себе удовольствия.

— Совершенно верно.

— Что ж. Могу найти тебе мужика. Относительно мытого.

— Отлично, тогда устрой, хорошо? Позвони мне, получишь двадцатку за труды.

— Справедливо.

Она с пониманием глянула на меня.

— Но хуже, чем шестьдесят, не так ли? Не беспокойся, Питер, с тобой хочет встретиться моя подружка. За полтинник. Интересует? — Я и не подумал отказаться. — В понедельник, пойдет? В три дня. Ее муженек будет в командировке.

— Идет.

— Вот и отлично! — Она похлопала меня по бедру. — А теперь мне пора идти.

— Я провожу тебя до такси.

— Какой ты воспитанный!

Артур Эндерс был таким бесцветным, что я однажды назвал его «чуть подрумяненным альбиносом». Бледная кожа, белесые волосы, водянистые глаза. Будущий великий драматург носил бежевое и светло-голубое и оттого еще более походил на привидение.

Мы уже два года жили в одной квартире, как вдруг Эндерс объявил, что собирается стать гомосексуалистом.

— Меня к этому побуждают вовсе не физиологические и не эмоциональные причины, — пояснил он. — Это чисто интеллектуальное решение. Если я собираюсь писать пьесы, то должен на своей шкуре испытать, что думают и чувствуют другие люди. Я должен испытать все.

— Отлично. Но тогда тебе следует убить мать, изнасиловать сестру и перенести крутую наркотическую ломку.

Эндерс оказался самым бездарным гомосексуалистом во всем манхэттенском сообществе геев, где он скоро заслужил кличку «сеньор Клутц»: в дополнение ко всем остальным своим подвигам он отправился на свиданку с поклонником садомазохизма, в процессе потерял ключи от наручников, и пришлось вызывать слесаря, чтобы тот отковал бедолагу от спинки кровати.

А в другой раз он явился на рандеву с тюбиком суперклея вместо вазелина. В конце концов голубые начали бояться его как огня.

Эта фаза длилась почти год, после чего Эндерс объявил, что узнал достаточно для своей будущей работы.

— Замечательно, — прокомментировал я. — Надеюсь, теперь ты выбросишь эти дурацкие трусы с кузнечиком на ширинке?

В пятницу вечером я пригласил своего приятеля на ужин. Мы отправились в бутербродную на Западную Семьдесят вторую улицу и заказали по стейку «Джамбо», а пока жарились стейки, мы выпили по порции водки с джином, умяв попутно полбуханки чесночного хлеба.

— Как продвигается пьеса? — Это было эпическое четырехчасовое повествование о становлении души подростка из Небраски.