Чтение онлайн

— Опередил нас парень — пустил себе пулю в лоб, — посочувствовал Каннис. — Можешь представить?

— Ну и что теперь будет? — нервно спросил я.

— Мы тут с парнями потолковали, — сообщил Гелеско, — договорились по двенадцать пятьсот. Все полегче, чем двадцать, правда?

— И теперь, — добавил Каннис, — мы с Майком будем сами улаживать эти дела. О’кей, Питер?

— Спасибо, — от души поблагодарил я. — Не возражаю.

— Берем на себя протекцию, — пообещал Гелеско, — и прочие сложные проблемы, ну, там, трудовые конфликты, охрану… К чему вам обо всем хлопотать? А кофе хороший.

Они отодвинули кофейные чашки, встали и замерли на месте, пристально глядя на меня.

— Ты ходил к мистеру Цезарю, — сказал Антони Каннис, — жаловался, что мы с Майком крутимся в баре, а ведь мы хотели только дом друзьям показать.

— Я…

— Ничего, все в порядке, — сказал Гелеско. — Мы с Тони не обиделись, правда, Тони?

— Ну да.

— Но временами, — продолжал Гелеско, — нам кажется, что ты нас не уважаешь.

— Каждому хочется, чтоб его уважали, — с достоинством заметил Каннис. — Мы уважаем мистера Цезаря… Он достоин уважения.

— И мы считаем, ты мог бы немножко уважать нас, — добавил Гелеско. — Мы ведь партнеры, правда?

— Тогда… — резюмировал Каннис, — ты нас уважаешь, мы тебя уважаем.

— Абсолютно согласен, — сказал я так храбро, как только мог.

— Хороший парень, — сказал Гелеско и ущипнул меня за щеку.

Мне было больно.

В тот вечер, когда Дженни Толливер сообщила мне о своем намерении выйти замуж за Артура Эндерса, я помчался к Мейбл Хеттер и излил все свое разочарование и злобу на дубовую двуспальную кровать в ее спальне.

— Чудо! — счастливо сказала она.

Еще до полуночи я вернулся в «Питер-Плейс», но в благодарность за щедрое гостеприимство Мейбл согласился прийти к ней пообедать в следующую пятницу. Настоял, что сам принесу вино: бутылку шабли и «Поммар» 1978 года.

Обитала Мейбл в одном из похожих на линейные корабли многоквартирных домов на Западной Пятьдесят седьмой улице, в фасады которых, украшенные известняковыми гаргульями и загогулинами, семьдесят пять лет въедалась городская грязь и копоть. Там были открытые лифты-клетки и ванны, хромающие на все четыре ноги, готовые дать течь в любую минуту.

Поразительная старая постройка, изначально предназначавшаяся под студии художников. Паркет в гостиной и кафельный пол в ванной. Потолки в двенадцать футов высотой, ореховые панели на стенах. Раздвижные двери с бронзовыми ручками и замками. Подоконники, как водится, обтянуты бархатом.

В квартире Мейбл была одна спальня, и платила она за нее тысячу двести пятьдесят в месяц. Такие вот денежки, ясно? А поскольку она не работала, я понял, что текут они от папы и мамы из Канзаса. Папа, по ее словам, — владелец каких-то там силосных ям или башен, или чего-то в этом роде.

Она обставила квартиру в стиле Армии спасения — огромные кресла и кушетки, почти столь же древние, как сам дом. Множество ситцевых и кретоновых покрывал. Несколько хороших старинных безделушек, но в основном — хлам. Много живых красивых цветов. Поцарапанное пианино. Единственный кондиционер в окне спальни.

Она отрекомендовалась хорошей поварихой, но мне казалось, ее таланты ограничиваются пирогами и салатом из шпината. Заглянув на кухню, я понял, что к еде она относится серьезно.

Кухня была почти такой же большой, как в «Питер-Плейс», и на верхней полке стояло столько горшков и кастрюль, что хватило бы на весь Южный Бронкс. Двойная раковина, длинный стол, отдельная стойка для резки мяса, холодильник и морозильник, мощная газовая плита, микроволновка.

— Я просто люблю готовить, — сказала она.

— Я просто люблю поесть, — сказал я, демонстрируя одну из лучших своих гримас в духе Граучо Маркса. [44] Но она не откликнулась на шутку.

На обед были поданы половинки авокадо, фаршированные крупными ломтями крабового мяса и кусочками жареного миндаля. Салат — смесь китайской капусты и водяного кресса с грибами и чуточкой цикория. Необыкновенного вкуса соус. Фисташковый, что ли.

Но главное блюдо — медальоны из телятины, нарезанной тоненькими, как бумага, кусочками, тушенной с луком-шалотом в масле и марсале. [45] Стручки свежей зеленой фасоли подавались холодными с круглешками канадского бекона. На блюде вперемешку лежали простые и сладкие картофелины не крупнее шариков для детской игры, сваренные, а потом обжаренные до хруста.

Хлеб Мейбл пекла сама, он был похож на французские булочки, намазанные сладким маслом.

На десерт — греховно искусительное шоколадное мороженое, сбрызнутое ликером «Калуа», осыпанное крошками горького шоколада, увенчанное шапкой свежевзбитых сливок.

Памятный обед. Одно плохо: в пещероподобной комнате стояла такая дьявольская жара, что мне чуть не стало дурно. Большие окна были распахнуты настежь, но снаружи вливались волны летнего зноя, и мне казалось, будто я обедаю в сауне.

В конце концов я уговорил Мейбл послать пирожные к черту, лишь бы не включать духовку. Сначала мы прикончили охлажденное шабли, потом стали бросать в «Поммар» кубики льда, что было истинным варварством по отношению к благородному вину.

Поэтому я был страшно рад, что обед закончился и можно подняться, отклеив зад от стула. Я помог Мейбл убрать со стола и, пока она выбрасывала остатки еды и мыла тарелки, вернулся в гостиную.

Думал я лишь об одном: когда можно, не нарушая приличий, затащить ее в спальню. Не потому, что меня пожирала страсть, а потому, что в спальне был кондиционер. А пока я расхаживал по комнате, размахивая руками и вертя шеей в мокром воротничке.