Чтение онлайн

Под крышей избы, затянутой большими пластами березовой коры, затрещало — показались две ноги в сбитых сапогах с короткими голенищами; ноги помахали в нерешительности, и на землю свалился худощавый мужик, волосы всклочены, без шапки. Одежда на нем доживала последние дни. Вид у него был не крестьянский, а, скорее, городской. Лицо — черное от загара, ветра и угля.

— Подойди-ка поближе, — сказал дед. — Дай посмотреть на тебя, какой ты есть. Не нашенский, видно, посадский.

— А может, и подальше, — ответил незнакомец. — Я иду в воду без броду, из веселого заводу. Море мне по колено, на что мне брод?

— Ну-ну, застрекочил, сразу и не раскусишь. Откедова пожаловал? — спросил дед, оглядывая пристальным взглядом.

— Я — бросовый камешек, перекатываюсь по дорожке, куда ветер дует, вода несет, — сказал рваный бродяга. — Как я слышал твой сказ про побег да как отца твоего сожгли, пришло мне на думу, что вашему забору я двоюродный плетень.

— Постой-ка, — сказал дед, всматриваясь в лицо пришельца, — что-то мне на ум впало. Где это тебе лик твой так измолотили?

Бродяга съежился и настороженными глазами уставился на деда. Несколько мгновений он молчал, точно соображая и колеблясь.

— Ты грамоте горазд? — наконец спросил он.

— Горазд, да не очень.

— Слово «твердо» [107] знаешь?

— Ну, знаю.

— А «како», «люди», «мыслете» тоже знаешь?

— Вестимо, знаю.

— А вот «буки», видно, не слыхал?

— «Буки»?.. Так, значит, ты коломенский? [108] И тебе на лик «буки» прижгли? Как же ты мне не товарищ? Касьянушко, бабы, поклонитесь человеку коломенскому — он за народ страдание принял. Ну, кланяйтесь же, коли говорю!

Бабка, а за ней Аленка и Касьян вскочили и поклонились странному бродяге. Тот пожал плечами.

— Что-то мне соромно стало! Что я, думный боярин или Параскева-пятница, чтобы передо мной спину гнуть?

И он неуклюже три раза отдельно ответил поклонами до земли Дарье, Касьяну и Аленке.

— Теперь садись поближе к огню, — сказал дед. — Скажи, как звать, как величать тебя.

— Не богат я, да славен — тот же барин. Пока до моего прозвища дьяки не доискались. А чего искать, — я бурлак, бос и наг, и у меня, как у кольца, нет конца. Кольцо кругло, поищешь и не доберешься ни до чего. А «буки» я каленым гвоздем вытравил. Теперь криворожий и хожу.

— Так вот, бурлак, коли ты хочешь по шляху идти, так тебе дальше первого яма [109] не добраться. Сразу же видно, что ты из беглых.

— Верно, дед, и я то знаю, хоть не сед. А в лесу у меня соседей нет, так я и мыкаюсь. Слышал я, что в Туле кузнецов берегут, как быков, и поблажку даже беглым дают. Какой ты ни на есть с виду, а тебя не спрашивают, хорошего ли ты отца, — приходи, становись к наковальне, и харчи и деньги будут.

— Чего ж ты здесь, в лесу, подыхаешь?

— Хочу через засеку пробраться. Засечные ворота недалече, верст за шесть будут. Только туда мне ходу нет — я меченый. А паренек бы сходил да разведал — может, проезд сейчас свободный. Зря туда лезть нельзя, наручни получишь и ворон кормить будешь.

— Я на засеку схожу, — сказал Касьян, — и с собой возьму Аленку. Ее не заприметят, она всюду проберется, и тогда мы смекнем, куда подаваться.

Дарья сняла с углей глиняный горшок, и, усевшись в кружок, все стали хлебать деревянными ложками жидкую гречневую размазню.

Утром Касьян с Аленкой быстро шли к засечным воротам. Лес то придвигался густой чащей к самой дороге, то расходился большими прогалинами. Виднелись поля высокой желтеющей ярицы и еще зеленые овсы. Иногда дорогу преграждала упавшая громадная лесина, покрытая плесенью, мхом и грибами. Около лесины дорога уходила в сторону, огибала растрепанные корни великана, выдернутые из земли и поднявшиеся дикими космами к небу.

Когда впереди деревья поредели и показалась вереница изб, крытых лубом, Касьян наказал Аленке идти раздельно, а потом снова встретиться на лесной дороге.

Касьян пошел первый, а поодаль в кустах брела Аленка.

Первое, что ошарашило Касьяна, — десяток высоких столбов с перекладинами, вкопанных на улице среди поселка. На них висели в странных позах люди. Вороны и галки, сидя на перекладинах, чистили носы. Несколько пестрых сорок со стрекотаньем взгромоздились на одного мертвеца, и он слегка раскачивался, точной живой.

В деревне казалось безлюдно, но с крыш вились дымки. Касьян, озираясь, пошел дальше. Пьяные крики и песни неслись из большого сарая. У входа были прибиты еловые ветки. Под ними красовался намалеванный на доске двуглавый орел. Из закоптелой крыши валил сизый дым, уносимый порывами ветра. Несколько телег с грузом, перетянутым мочальными веревками, столпилось близ царского кабака. Лошади мотали головами, побрякивали бубенчиками, отмахиваясь хвостами от крутившихся вокруг них слепней.

Касьян подошел ближе и оглянулся. Большой шлях, весь изрытый глубокими колеями, тянулся в обе стороны и дальше за деревней, в лесу, перегораживался двумя деревянными башнями, сложенными из толстых дубовых кряжей. Выше на башнях были прорезаны бойницы. Проход между башнями загородили ворота, обитые железом.

«Ну и ворота, — подумал Касьян. — Одни петли железные сколько потянут, каждая пуда полтора».

Касьян подошел к башням, высматривая, нет ли боковых тропинок. Но обхода не было, сразу начиналась стена, сложенная из бревен и засыпанная землей. Стена уходила дальше в глубь леса.

Хриплый голос с башни окликнул его:

— Куда несет тебя нечиста сила?

Наверху в бойнице стоял дозорный стрелец с пищалью в руках. Касьян остановился. Близ ворот вынырнул второй стражник с бердышом.