Том 3
Шрифт:
Разве партия Шейдемана, участвующая в Стокгольмской конференции, перестала поддерживать свое правительство, ведущее наступление и захватывающее Галицию, Румынию?
Разве партии Реноделя и Гендерсона, говорящие о “борьбе за мир” и о Стокгольме, не поддерживают в то же время свои правительства, захватывающие Месопотамию, Грецию?
Какое значение могут иметь для дела ликвидации войны их разговоры в Стокгольме перед лицом этих фактов?
Добренькие слова о мире, прикрывающие решительную поддержку политики войны и захватов, — кому не известны эти старые-престарые приемы империалистического обмана масс?
Говорят, что обстоятельства теперь изменились в сравнении с прошлым, что следовало бы ввиду этого изменить и свое отношение к Стокгольму.
Да, обстоятельства изменились, но изменились они не в пользу Стокгольма, а исключительно против него.
Изменилось, прежде всего, то, что война из европейской стала всемирной, расширив и углубив общий кризис до крайних пределов.
Поэтому шансы империалистического мира и политики “давления” на правительства понизились до крайнего минимума.
Изменилось, во-вторых, то, что Россия стала на путь наступления на фронте, приспособив к требованиям политики наступления внутреннюю жизнь страны в смысле обуздания свобод. Ибо надо же, наконец, понять, что политика наступления несовместима с “максимальными свободами”, что поворотный пункт в развитии нашей революции начался еще в июне. При этом большевики “оказались сидящими” в тюрьмах, а оборонцы, превратившись в наступленцев, играют роль тюремщиков.
Поэтому положение сторонников “борьбы за мир” стало невыносимым, ибо если раньше можно было говорить о мире, не боясь быть уличенным во лжи, то теперь, после политики наступления, поддержанной “оборонцами”, слова о мире из уст “оборонцев” звучат насмешкой.
О чем же все это говорит?
О том, что “товарищеские” разговоры о мире в Стокгольме и кровопролитные дела на фронтах оказались абсолютно несовместимыми, что противоречие между ними стало кричащим, самоочевидным.
В этом неизбежность краха Стокгольмской конференции.
Ввиду этого несколько изменилось и наше отношение к Стокгольму.
Раньше мы разоблачали стокгольмскую затею. Теперь вряд ли стоит ее разоблачать, ибо она сама себя разоблачает.
Раньше ее надо было клеймить, как игру в мир вводящую массы в обман. Теперь вряд ли стоит ее клеймить ибо лежачего не бьют.
Но из этого следует, что путь к Стокгольму не есть путь к миру.
Путь к миру идет мимо Стокгольма через революционную борьбу рабочих против империализма.
“Рабочий и Солдат” № 15, 9 августа 1917 г.
Передовая
Куда ведет Московское совещание?
Московское совещание открылось. Открылось оно не в Петрограде, не в центре революции, а подальше от него, в “московской тиши”.
В дни революции важные совещания созывались, обычно, в Петрограде, в цитадели революции, свергнувшей царизм. Тогда Петрограда не боялись, тогда льнули к нему. Но теперь дни революции сменились сумерками контрреволюции. Теперь Петроград опасен, теперь его боятся, как чумы, и… бегут от него, как черти от ладана, подальше, в Москву, “где не так беспокойно”, где, по мнению контрреволюционеров, всего легче обделать свои черные дела.
“Совещание пойдет под флагом Москвы, московские идеи, московские настроения далеки от гнилого Петрограда, — язвы, заражающей Россию” (“Вечернее Время”, 11 августа).
Так говорят контрреволюционеры. С ними совершенно согласны “оборонцы”.
— В Москву, в Москву! — шепчутся “спасатели страны”, удирая из Петрограда.
— Скатертью дорога, — отвечает им революционный Петроград.
— Бойкот вашему совещанию, — бросают им вдогонку петроградские рабочие.
А Москва? Оправдает ли она надежды контрреволюционеров?
Что-то не похоже на это. Газеты полны сообщений об общей забастовке в Москве. Забастовка объявлена московскими рабочими. Рабочие Москвы, как и питерские, бойкотируют совещание. Москва не отстает от Петрограда.
Да здравствуют московские рабочие!
Что же, опять бежать?
Из Петрограда в Москву, а из Москвы — куда?
Может быть, в Царевококшайск?
Плохи, плохи дела господ версальцев…
68
Долгий парламент — парламент эпохи английской буржуазной революции XVII века, заседавший в течение 13 лет (1640–1653). — 201.
Подготовляя Московское совещание, гг. “спасатели” делали вид, что созывают “простое совещание”, ничего не решающее, ни к чему не обязывающее. Но “простое совещание” мало-помалу стало превращаться в “государственное”, потом — в “великий собор”, а теперь определенно говорят о превращении совещания в “долгий парламент”, решающий важнейшие вопросы нашей жизни.
“Если на Московском совещании, — говорит атаман Терского казачьего войска Караулов, — не выкристаллизуется центр объединения страны, то будущее России рисуется в печальных тонах. Думаю, однако, что такой центр будет создан… а если… такой опорный пункт выявится, то Московское совещание окажется не только жизненным органом, но имеет шансы на весьма долгое и яркое существование вроде “долгого парламента” в эпоху Кромвеля. Со своей стороны, я, как представитель казачества, постараюсь всеми мерами способствовать образованию такого объединяющего центра” (“Русские Ведомости”, веч., 11 августа).
Так говорит “представитель казачества”.
Московское совещание, как “центр объединения” контрреволюции — таков короткий смысл длинной речи Караулова.
То же самое говорит донское казачество в наказе своим представителям:
“Правительство должно быть организовано Московским совещанием или Временным комитетом Гос. думы, а не какою-либо партией, как это было до сих пор. Такому правительству должна быть предоставлена вся полнота власти и независимости”.
Так говорит войсковой круг донского казачества.