Чтение онлайн

— И верно. — Эалстан скривился. — Я забыл. Странно, как они могут спать ночами.

— Не знаю. — Леофсиг зевнул снова. — Зато могу сказать, как я буду спать ночью: как бревно.

Что он и взялся доказать на деле.

Два дня спустя, когда Эалстан сражался не то с альгарвейскими неправильными глаголами, не то с отцовскими задачами на двойную бухгалтерию, Хестан отвел Леофсига во двор, чтобы спросить вполголоса:

— Эалстан в последнее время сам не свой. Ты не знаешь, отчего?

— Знаю, — коротко ответил Леофсиг.

Он поежился: с каждым днем становилось все холоднее.

Когда стало ясно, что больше юноша ничего не скажет, отец недовольно поцокал языком.

— Я могу чем-то ему помочь?

— Может быть, — ответил Леофсиг.

Хестан подождал, не последует ли продолжение, потом хмыкнул про себя.

— Поиграть вздумал, а? Ладно, спрашиваю: что с ним случилось?

— Не стоит об этом рассказывать, — ответил Леофсиг. — Он просил молчать.

— А-а… — протянул Хестан. В свете ламп, сочившемся из окон кухни и спальни, дыхание его обрисовалось инистыми облачками. — Это все из-за тех писем, что он получает из Ойнгестуна, да?

Слишком поздно Леофсиг сообразил, что Эалстан предпочел бы, чтобы его старший брат ответил: «Каких таких писем?» Не получив ответа, Хестан многозначительно кивнул.

Леофсиг тоже выдохнул облако пара.

— Я лучше промолчу, отец.

— Почему? — спросил отец все так же тихо — он редко повышал голос, — но сердито. — Тебе я сумел помочь, знаешь. Может, смогу помочь и твоему брату.

— Если бы я думал, что сможешь, я бы первый побежал к тебе, отец, — ответил Леофсиг. — Если бы… но вряд ли. Хватит твоего влияния, чтобы рыжики перестали отправлять кауниан эшелонами на запад?

Хестан остолбенел. Глаза его выпучились на миг, блеснув в тусклом свете.

— Вот так, — проронил он, вместив в два эти слова целую речь. — Нет. Не хватит. Не знаю даже, чьего влияния хватило бы.

Плечи его опустились чуть приметно.

— Этого я и боялся, — заключил Леофсиг.

В дом они вернулись молча.

Скарню бросил укоризненный взгляд в вышину, будто пытался наставить силы горние на путь истинный.

— Пойдет снег — беда будет, — заметил он на случай, если силы горние к нему не прислушаются.

— Ага. — Рауну тоже глянул в затянутое сизыми мрачными тучами небо. — На снегу следы прятать трудновато.

— Все равно попробуем, — бросила Меркеля из-за каштана, стиснув в руке охотничий жезл, принадлежавший раньше Гедомину. — Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать. И если повалит снег, следы может засыпать быстрей, чем мы их оставляем.

Даукту — мрачный, немолодой мужичонка, чей хутор лежал по другую сторону от Павилосты, — покачал головой.

— Если уж так заснежит, Симаню носа не покажет из своего теплого уютного замка.

Горстка валмиерцев, чья ненависть к графу Симаню и альгарвейцам, на чьих штыках тот восседал, оказалась достаточно велика, чтобы рискнуть жизнью в попытке добраться до него, разом обернулась к крепости из желтого известняка, венчавшей холм на полдороги между Павилостой и Адутишкисом. Энкуру, отец нынешнего графа, изрядно укрепил замок — при том, как он обходился с крестьянами, местному властителю требовалось надежное убежище. Кучка повстанцев не могла и надеяться прорвать оборону твердыни. Оставалось только надеяться, что информатор не солгал и Симаню отправится сегодня на охоту — за оленями, вепрями и фазанами.

— В прежние времена, когда ядрометов не было, — заметил Рауну, — такую крепость нипочем бы не взять.

— Даже теперь, когда есть ядрометы и драконы, гарнизон из стойких парней мог бы заставить альгарвейцев попотеть, — добавил Скарню.

— Только не Энкуру. — Даукту сплюнул со злостью. — Он-то знал, с какой стороны хлеб медом намазан. Как только стало ясно, что рыжики побеждают, он повалился на брюхо и показал глотку, словно трусливый пес.

— Теперь он мертв, — промолвила Меркеля. — Пожри его силы преисподние, мертв. И Симаню заслуживает смерти. И, — голос ее осип, — каждый рыжик заслуживает смерти за то, что они сделали с Гедомину…

Ее ненависть к альгарвейцам была и оставалась личным, интимным делом.

— То, что они творят теперь на западе… — пробормотал Скарню.

Голос его пресекся. Остальные валмиерцы промолчали, стараясь не смотреть ему в глаза. Скарню и сам не знал, до какой степени можно верить слухам, распространявшимся по зоне оккупации, но когда вокруг столько дыма, невольно начинаешь побаиваться, что где-то в глубине тлеет огонь.

— Трудно поверить, чтобы даже альгарвейцы опустились до такого, — промолвил Рауну. — Они, конечно, сукины дети, но в Шестилетнюю войну дрались честно, если в общем взять.

— Варвары. Всегда были дикарями, да такими и останутся. — Даукту сплюнул снова.

— О да! — яростно выдохнула Меркеля.

Никому — ни Скарню, ни Рауну, ни соседским хуторянам, знавшим ее всю жизнь, — не хватило смелости сказать ей, что налет на графский замок — дело не женское. Иначе, пожалуй, она обошлась бы с наглецом посуровей самих рыжиков.

«Альгарвейцы сказали бы: „Даже каунианам понятно“, — мелькнуло в голове у Скарню. — Что ж, кнут в их руках, и они орудуют им без колебаний». Но вслух он не сказал ничего. Офицеру полезно иной раз бывает взглянуть с точки зрения противника. А солдаты сражаются упорней, когда считают врага варваром и сукиным сыном.

Отдаленный зов рога отвлек маркиза от раздумий. Прищурившись, он вгляделся в смутные очертания графского замка.

— Мост опускается?

— Ага, — подтвердил Рауну. — Без очков я едва могу читать, зато вдали все вижу лучше, чем в молодости.

— Они приближаются, — выдохнула Меркеля. — Едет вся ихняя охота…

Голос ее, хоть и негромкий, таил в себе больше страсти, чем самые яростные вздохи на любовном ложе, что делила она ныне со Скарню, а прежде — с Гедомину.