Чтение онлайн

– Да будет так, – заключил царь Шазли и легонько хлопнул в ладоши.

Согласно дворцовому этикету Зувейзы это значило, что аудиенция окончена. Хадджадж поднялся, откланялся и покинул дворец. Только убедившись, что его никто не слышит, он позволил себе сделать глубокий вздох. Царь не потерял к нему веры. В опале старик становился ничем – верней сказать, ничем более отставного дипломата, каким только что обрисовал себя. Он покачал головой. Ну кого еще найдет царь Шазли, чтобы мог так складно врать за целую державу?

Одной из привилегий министерского посла была служебная коляска. Ею Хадджадж сейчас и воспользовался.

– Отвези меня домой, будь любезен, – попросил он кучера. Тот почтительно приподнял широкополую шляпу.

Дом Хадджаджа стоял на склоне холма, чтобы было уловимо малейшее дуновение прохладного ветерка. Прохладный ветерок в Бише был острым дефицитом, но по осени и весной порой задувал. Как большинство зданий в столице, обиталище министра было выстроено из золотистого песчаника. Раскиданные в обширном саду пристройки к нему занимали значительную часть склона. Большинство растений вокруг происходили из самой Зувейзы и хорошо переносили засуху.

Домоправитель поклонился переступившему порог Хадджаджу. Тевфик служил семье министра дольше, чем сам Хадджадж жил на свете; ему было уже хорошо за восемьдесят. Время согнуло его спину, покрыло морщинами лицо и покорежило суставы, но оставило в неприкосновенности речь и рассудок.

– Все еще ликуют, словно бешеные, а, мальчик мой? – прохрипел он.

Тевфик единственный на белом свете называл Хадджаджа «мой мальчик».

– Само собой, – ответил министр. – В конце концов, мы одержали победу.

Тевфик хмыкнул.

– Это ненадолго. Все быстро проходит. – Если что и оспаривало его слова, так само существование Тевфика. – Значит, госпожу Колтхаум навестить захотите.

Это не был вопрос. Тевфику не было нужды задавать вопросы. Он и так знал своего хозяина.

Хадджадж действительно кивнул.

– Да, – ответил он и последовал за домоправителем.

Колтхаум была его первой женой и единственным человеком на белом свете, кто знал Хадджаджа лучше, чем Тевфик. Хассилу он взял в жены двадцать лет спустя, чтобы скрепить межклановый договор. Лаллу – недавно, ради развлечения, и очень скоро придется решать, не слишком ли дорого обходятся ее милые выходки.

Однако сейчас – Колтхаум. Когда Хадджадж вслед за Тевфиком вошел в комнату, та учила вышиванию одну из дочерей Хассилы.

– Беги, Джамиля, – проговорила она, едва взглянув на супруга. – Как делается этот шов, я тебе покажу в другой раз. А сейчас нам с твоим отцом надо поговорить. Тевфик…

– Я немедля распоряжусь насчет угощения, – заверил ее домоправитель.

– Спасибо, Тевфик.

Колтхаум и в юности не была красива, а с годами набрала вес. Но мужчины оборачивались на ее голос и не отводили от нее взгляда, потому что Колтхаум очень внимательно слушала их.

– Все не так радужно, как расписывают по кристаллу? – уточнила она, стоило Тевфику выйти.

– А что, бывает настолько радужно, как расписывают? – раздраженно бросил Хадджадж, на что его супруга только рассмеялась. – Но ты не одна так думаешь. Можешь считать, что у тебя появились единомышленники во дворце.

Он пересказал ей свою беседу с царем Шазли, включая и свое предложение; в разговоре с женой предписанного обычаем чаепития с печеньем и вином можно было не дожидаться.

– Хорошо еще, что он тебя не поймал на слове! – возмутилась Колтхаум. – И чем бы ты занялся – весь день путался бы под ногами? А нам что делать, когда ты целыми днями болтаешься по дому?

Хадджадж со смехом чмокнул ее в щеку.

– Слава силам горним – хоть жена меня воистину понимает!

– А как иначе? – отозвалась Колтхаум.

Фернао бывал в Янине пару раз до того, как разразилась война, уже получившая в сетубальских газетах прозвание Дерлавайской и, если память не изменяла чародею, раньше в Патрасе было поспокойнее. Янинцы, конечно, шумели – так, во всяком случае, казалось иноземцам, – но не столь нервозно.

Конечно, подумал он, от жизни в крошечном королевстве, втиснутом между Альгарве и Ункерлантом, у любого нервы испортятся. И от того, что где-то в королевском дворце прячут изгнанного короля Пенду, лучше тоже не становится, особенно когда конунг Свеммель дышит Цавелласу Янинскому в затылок, мечтая наложить на Пенду свои грязные лапы.

Так что по стенам проросли плакаты. Прочесть, что в них написано, Фернао не мог; янинцы пользовались собственной письменностью – сколько мог судить лагоанский чародей, скорей ради того, чтобы попортить нервы соседям, чем по более веским причинам. Но если плакаты, где нарисованы солдаты и драконы, а надписи сделаны красными чернилами и кишат восклицательными знаками, общими для большинства алфавитов, – так вот, если такие плакаты не означают нечто вроде «БЕРЕГИСЬ! ВОЙНА НА ПОРОГЕ!» – значит, Фернао пропустил мимо ушей курс символики.

На дощатом тротуаре напротив лавки, куда собирался заглянуть Фернао, вздорили двое янинцев, причем, судя по всему, вздорили жестоко и с каждой минутой все более яростно. На слух лагоанца, янинский язык напоминал вино, которое льется из кувшина: глюк-глюк-глюк! Больше двух-трех самых расхожих фраз он разобрать не мог: наречие это не было в сродстве с иными.

Собралась толпа. Судя по всему, в Янине было два народных вида спорта: затеивать свары и наблюдать за ними. Тощие смуглые мужчины в камзолах с широкими рукавами и женщины в головных платках напирали на спорщиков. Наконец один из них ухватил своего противника за пышные баки и дернул. Тот с воплем приложил первого в живот, и, сцепившись, оба покатились по мостовой, осыпая друг друга руганью и работая кулаками. Толпа покатилась за ними.

Облегченно вздохнув, Фернао проскользнул в освободившуюся дверь лавки деликатесов. Варвакис поставлял провизию ко двору самого короля Цавелласа; груз копченой лагоанской форели, который привез ему Фернао, стал для чародея пропуском в Янину. А еще купец превосходно владел альгарвейским, за что чародей был ему искренне благодарен.

– Все как обычно, – заметил волшебник, махнув рукой в сторону двери.

– О да, – ответил Варвакис.

Купец был невысоким лысым человечком с роскошными черными усищами и самыми волосатыми ушами, какие только видывал Фернао. Ирония чародея осталась им незамеченной; по его мнению день выдался действительно самый обычный для Патраса.